Православие.Ru
Интернет-Журнал Сретенского монастыря
ПРАВОСЛАВИЕ.RU ОБЩЕСТВО
   

ПОМЕСТНЫЕ ЦЕРКВИ
ВСТРЕЧА
С ПРАВОСЛАВИЕМ
ВОПРОСЫ СВЯЩЕННИКУ
НОВОСТИ
АНАЛИТИЧЕСКОЕ ОБОЗРЕНИЕ
ПРЕССА
ИНТЕРНЕТ-ЖУРНАЛ

ОБЩЕСТВО
КУЛЬТУРА
ИДЕИ И КОНЦЕПЦИИ
ГОСТЬ САЙТА
ДОКУМЕНТЫ ИСТОРИИ
ПОЛЕМИКА
ENGLISH EDITION
 
CРЕТЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ
 
новые поступления

карта сайта

авторы

анкета

поиск

ПРАВОСЛАВНЫЙ ПАРИЖ

ГЛАВА ИЗ АВТОБИОГРАФИЧЕСКОЙ КНИГИ ХР. ЯННАРАСА "О СЕБЕ"
Собор блгв. вел. кн. Александра Невского в Париже. Фото: http://www.pagesjaunes.fr/pt/sites/htm_ang/reg_pari/paris/08_estal/acc.htm
Собор блгв. вел. кн. Александра Невского в Париже

Первое, что сделали русские эмигранты, оказавшись в двадцатых годах в Париже - это построили церковь. Маленькую, бедную, но православную: входишь - даже теперь - и кажется, что находишься на Афоне. Без электричества, только свечи и лампады; иконы только византийские (в русском стиле) - это не религиозная живопись, не подражание европейским образцам. Благоговейная атмосфера, место для человеческой общности, общения личностей.

Вокруг церкви в убогих бараках разместили богословский институт. То особое, исключительно свое, что они должны были принести в Европу - это богословие. Профессора - из первой группы эмигрантов. Почти все они были специалистами в других областях знания. Сергей Булгаков, профессор политэкономии Московского университета, в Париже - священник и профессор догматического богословия. Георгий Флоровский, профессор истории Одесского университета, в Париже - священник и профессор патрологии. Василий Зеньковский, профессор философии и психологии Киевского университета, в Париже - священник и профессор философии. Кассиан Безобразов, профессор истории Ташкентского университета, в Париже - епископ и ректор института. То же самое Николай Афанасьев, Антон Карташов, Борис Вышеславцев. Более молодой Владимир Лосский - приехал в Париж двадцатилетним юношей, изучал средневековую философию и стал самым значительным богословом-систематиком диаспоры.

Изгнанные русские переселенцы принесли с собой в Европу не какую-то особую церковно-богословскую традицию: более "православную" идеологически и более "духовную" и "мистическую" практически. Нет. Тупику европейской цивилизации они противопоставили реализм своего Богообщения - оживили закостеневший язык богословского академизма и морализма. Их незаметная деятельность обладала силой "горчичного зерна" - мельчайшего семени, способного расколоть скалу.

Это было настоящей исторической неожиданностью, если не чудом. После столетий "Вавилонского пленения", пребывания в отчуждении, подражания интеллектуализму и юридическому морализму Запада, Православие вновь идентифицировало себя как "экклезиологическое" событие - событие превращения биологического индивидуума в личностное существование любовного общения жизни. Православные заявили о реализме своего опыта, о чуждости для них различных религиозных идеологем и эгоцентричной "религиозности". Их дерзновение с быстротой молнии передалось в каждую православную страну, уподобилось малой закваске, всецело менявшей настрой ума, позиции, проблематику, язык. Одновременно целое поколение римо-католиков и протестантов было "заражено" критическим отношением к застывшей "религиозности" западного христианства.

Горестно сравнивать русское и греческое присутствие в Париже - греческие переселенцы никогда не задавались и до сих пор не задаются вопросом: что особенного, исключительно их собственного, должны были они принести в Европу, что могло бы сделать их участниками ее преобразования.

Вся греческая интеллигенция Парижа, начиная с эпохи Кораиса и Психариса и вплоть до поколения Свороноса, Кастанакиса, Акселоса, Ксенакиса[1], прилагала максимум усилий лишь к тому, чтобы скорее и полнее уподобиться французам. Она обезьянничала, пыталась подражать местному образу мысли и задавалась чуждой проблематикой.

Для остальных - для большинства членов греческой общины Парижа, которая состояла из богатых дельцов, торговцев, судовладельцев, представителей старых аристократических фамилий - от их греческого происхождения остались лишь некоторые обычаи да удобная возможность для завязывания выгодных знакомств. Еще в начале века они построили в одном из наиболее аристократичных районов Парижа богатую церковь в европейском стиле. Богослужение в ней - с полифоническим хором из наемных французских оперных певцов - было не более чем религиозным представлением и удобным случаем для "бомонда" собраться вместе.

О русской диаспоре во Франции я узнал из их книг, и это перевернуло весь ход моей жизни. В Париж я приехал уже с живой потребностью непосредственно познакомиться и приобщиться к этому историческому феномену.

Из первого поколения в живых оставался только Павел Евдокимов. Высокий, стройный, аристократичный в манерах. Он жил в скромной квартире в предместье Парижа. Помню долгую аллею, которую было нужно пересекать по пути к нему. Он часто приглашал меня к себе. Мы с ним обсуждали различные проблемы. Он постоянно говорил о необходимости выработки четких критериев, иерархии приоритетов. Опытный, рассудительный, внимательный к формулировкам.

Позже я ближе познакомился и вступил в общение с уже офранцуженным вторым поколением: Николай Лосский, Борис Бобринской, Петр Струве, Михаил Евдокимов - с одними больше, с другими меньше, - а также с восхитительным Оливье Клеманом, который, не будучи изначально воспитанным в Православии, тем не менее, стал одной из главных фигур православной интеллигенции Парижа.

Углублялись личные взаимоотношения, многоценные и незабываемые. Однако самым большим открытием в Париже для меня была - впервые в моей жизни - живая реальность церковного прихода. Православие в Париже не было ни идеологией, ни "обществом", ни административным институтом, ни даже богословской школой русских. Оно состояло из "тел" приходов, собраний личностей, общающихся друг с другом.

Я вступил в тесную связь с двумя франкоязычными приходами. Первый собирался в подвале - "крипте" - роскошного русского кафедрального собора на rue Daru, возле Etoile. Кафедральный собор и его богослужения не слишком отличались от атмосферы греческого кафедрального собора. Внизу, в "крипте", все было "другое" - там подстерегала неожиданность: вдруг становилось очевидным, что люди вокруг принадлежат тебе, а ты - им, что все мы вместе составляем единую, вне-мирную общину. Просто и без какого-либо приукрашения. Живя сначала в Греции, а затем в Германии, я был знаком с некоторыми "благочестивыми" общинами: "благочестие" здесь было общим условием принадлежности приходу, однако из-за него терялась близость между членами прихода. В "крипте" же каждый приносил с собой свою инаковость, больше или меньше добродетельную, не заботясь о том, соответствует ли она принятым нормам. Объединяющим стержнем была потребность общения, предвкушение эсхатологического "царства", которое даруется каждому евхаристическому собранию.

В те годы в "крипте" служил о. Петр Струве: всю неделю он был врачом в одной парижской больнице, а по воскресеньям - священником, проникновенно совершавшим богослужение и говорившим проповеди, богословски чрезвычайно насыщенные. Традиция совмещать священство с работой до сих пор распространена в православной диаспоре. О. Петр погиб в автомобильной катастрофе, возвращаясь одним туманным днем из больницы. Я еще жил в Париже, но не помню точно года, когда это произошло. Не могу забыть плача, с которым сопровождали в последний путь этого благодатного человека.

Когда я бывал у него дома, то иногда просил почитать мне Пушкина в оригинале. Хотя я не понимал русского языка, меня очаровывала его музыкальность. В своей жизни я не знал дома более открытого, чем у Петра и Тани Струве. В любое время здесь можно было найти самых необычных людей: актеров, поэтов, русских аристократов, нищих с парижских окраин - всякой твари по паре. Всегда был накрыт чай - Струве ко всем относились одинаково тепло.

Несколько воскресных дней я посещал другой франкоязычный приход на rue St. Victor, в пятом округе Парижа. Раньше там был магазин или ресторан, который русские превратили в церковь. Некрашеные деревянные балки подпирали стены и потолок. Внутренняя обстановка создавала атмосферу благоговения и покоя. Иконостас был расписан Леонидом Успенским, который вместе с женой и семьей Лосских каждое воскресение приходил сюда на богослужение. Священником здесь был о. Габриель Генри, служащий страховой компании. Он великолепно знал греческий язык, оставшийся у него после длительного пребывания в Фессалониках.

И здесь приход был живой общиной, собранием людей, живших сознанием, что их связывает Евхаристия. В Париже я понял, что подлинность и искаженность экклезиологического события зависит от сохранения либо гибели прихода.

Перевод с новогреческого Сергея Говоруна



[1]Адамантий Кораис (1748-1833) - родоначальник греческого Просвещения; Яннис Психарис (1854-1929) - греческий филолог, языковед и писатель; Николай Своронос (1911-1986) - греческий историк; Фрасос Кастанакис (1901-1967) - писатель, ученик Психариса; Костас Акселос (род. в 1924 г.) - философ неомарксистского направления; Янис Ксенакис (род. в 1921 г.) - греческий композитор, член Французской Академии (с 1983 г.).

 

editor@pravoslavie.ru © ПРАВОСЛАВИЕ.RU