Моление о чаше

Рассказ

Г.Э. Бострем. Моление о чаше
Г.Э. Бострем. Моление о чаше
Это было в безумные 90-е… Несколько лет тогда слились в моём сознании в один нескончаемый, тягостный век, и в этом веке не было дня. Я помню только вечер, ночь… тёмное время суток, и в этой темноте – безысходная мука. Копившееся десятилетиями в обезверившихся душах желание насладиться «свободой», пожить «в своё удовольствие» прорвалось и, сметая всё на своём пути, хлынуло на улицы, и дальше – в грязь, в сточные канавы, в сумрачный морок…

По городу только и разговоров было, что о «башмаках», «сейлемах», «греках» и «дзюбах». И, кажется, все – от прыщавых подростков до солидных мужчин – старались походить на «братков». Стоило выйти на улицу, и можно было подумать, что весь город состоит в какой-то «бригаде». Одежда, манера держаться, говорить, даже стричься – всё должно было свидетельствовать о «крутизне». Так некоторые бабочки от страха изображают из себя пауков. Человеческая жизнь утратила ценность, осталась только цена, но иногда и её не было. Человека могли убить просто потому, что он оказался не в то время и не в том месте. И сейчас такое случается иногда, но тогда это было просто повседневной реальностью.

В то время я оказался сторожем на стройке у крымского «авторитета» – Евгения Хавича. Впрочем, для моей семьи он был просто состоятельным соседом, которому вдруг понадобился сторож. Я в то время учился, получал грошовую стипендию, и работа сторожем была для меня спасением от нищеты.

Первое, что меня удивило на стройке – это прораб Жора, – человек, который каждый вечер перед уходом домой заходил ко мне в каморку и начинал аккуратно докладывать о проделанной за день работе. Я всё не мог понять: откуда у прораба такая жажда к общению со сторожем, пока не догадался, что Жора ворует неудержимо и страстно и считает, что меня посадили не иначе, как для надзора за ним. Впрочем, когда дом по его вине дал-таки трещину, никакие «отчёты» ему помочь уже не могли. Он быстро лишился всего своего движимого и недвижимого имущества и благо ещё, что сам успел удрать куда-то в дальние края, кажется, даже в Сибирь – вечное пристанище всех гонимых и обездоленных.

А у хозяина дома была иная страсть – карты. Игра для него была не столько средством наживы, сколь целью, содержанием жизни. Рассказывали, что за стеклом серванта у него можно было увидеть гору смятых долларовых «сотенок» – и это в то время, когда найти работу за сто долларов в месяц считалось редкой удачей. Евгений Михайлович был, как я понимаю, человек умный, хотя и по-своему, так что к нему съезжались со всех уголков Крыма криминальные лидеры и коммерсанты разного уровня за советом и помощью. Для таких бесед у радушного хозяина были отведены апартаменты на пятом этаже обычного подъезда хрущёвки, в то время как в квартире этажом ниже он жил со своей семьёй.

Итак, был бесконечный вечер бесконечного века. Я сидел на старом диване в сторожке и пил чай. Рядом в потёмках, ссутулившись и отрешённо глядя в никуда, сидел мой добрый приятель, задержавшийся проездом в Симферополе на денёк. В жарко натопленной печке трещали дрова, и выбивающийся из щелей свет рисовал на стенах живые картины.

Мы слушали гудение тяги в трубе и молчали. Много чего уже было переговорено и молчание было как-то особенно кстати. Смеркалось, но мы не включали свет, погружаясь в полумрак и не желая разрушать очарование тишины.

Я поднялся, чтобы выйти во двор и нарубить дров. Тузик – мой верный «звоночек» – завозился на коврике, как бы собираясь со мной, но потом постучал костяшкой об пол, поразмыслил о чём-то, вздохнул и снова улёгся на своей подстилке.

Воздух был морозный и юный – такой особенный воздух ранней весны, которым хочется надышаться полной грудью впрок. Я отыскивал в груде строительного мусора обломки досок и вдруг краем глаза заметил силуэт.

Посреди двора стоял старик в вязаной шапочке и, пристально разглядывал недостроенный дом, который я сторожил. У старика была окладистая седая борода и жёлтые прокуренные усы. В одной руке он держал картонную клеть из под яиц, а в другой – сухую тополиную ветку.

Я поинтересовался кто он и что ему нужно.

Старик прокашлялся хрипло и отвечал:

– Видите ли, я – дизайнер. Меня заинтересовала крыша вашего дома. Оттуда – с горки – от показал рукой на скалы – она очень хорошо видна и мне стало интересно, настоящая это черепица или, скажем… Ну, в общем, оказалось – лажа.

Голос у старика был выразительный, звучный. К тому же он так выговаривал каждое слово своим бархатным, раскатистым баритоном, что я невольно подумал, что это какой-то особенный старик. И тут меня, что называется, осенило.

На днях мне рассказали об одном замечательном старике. Рассказ был ещё свеж в памяти, а узнавание столь молниеносным, что я, не задумываясь, спросил:

– Вы Аркадий?

– Да, а откуда вы меня знаете? – удивился старик.

– Мне Дима Ротон рассказывал о Вас.

Старик наморщил лоб.

– Ротор? Что-то не припоминаю такого.

– Да не Ротор, а Ротон. Димка Ротон, он у Вас бывает иногда. Высокий такой, кучерявый…

– Не помню, – беспомощно улыбнулся «дизайнер», – но меня действительно зовут Аркадием.

Мы зашли в хибарку.

Первым делом гость попросил чаю, но когда я сыпанул щепоть заварки – старик снисходительно крякнул, приподнялся с дивана, извлёк из кармана старой замусоленной куртки пачку-кубик грузинского чая и выпотрошил его весь без остатка в жестяную кружку.

Дожидаясь, пока закипит вода в кастрюльке, «дизайнер» обратил внимание на беспечную рожицу, намалёванную рабочими на беленой печной стенке. Рожица была без бровей.

– Ну что, – спросил старик, – кого мы сделаем из него – садиста или святого?

И, не дождавшись ответа, он взял с пола уголёк и пририсовал рожице жалостливые брови домиком.

– Пусть будет святым, – резюмировал он.

Первое, что бросилось в глаза (да и в уши) в новом моём знакомом – это странное сочетание почти аристократического благородства с явно лагерными привычками и повадками. Всё прояснилось, когда гость стал рассказывать о себе.

Аркадий попался с анашой, когда мой папенька – тогда ещё малолетний оболтус – в стоптанных башмаках и со скрипичным кофром подмышкой, «стрелял» у дяденек папироски в подворотнях. В личном деле у батяни значилось безнадежное: «В третьем классе Боря опять начал курить…»

А Аркадий к тому времени уже окончил Московскую консерваторию, работал в филармонии, дружил с автором музыки к легендарному фильму «Обыкновенный фашизм» Алемдаром Карамановым, да вот – попался с «травой». Курение марихуаны в то время было делом неслыханным, конопля повсюду росла свободно, и кто надоумил Аркадия на нетривиальное употребление этого загадочного растения – остаётся тайной.

Так или иначе, но Аркадий отправился в «места не столь отдалённые» и на долгие годы обрёл славу первого человека, севшего в Симферополе за употребление наркотиков. Благо уже усоп «вождь народов» и Аркадий не схлопотал попутно срок за шпионаж в пользу афганской или иранской разведки.

У Аркадия, кроме Алемдара Караманова был ещё один задушевный друг, который к моменту нашей встречи с Аркадием давно умер, но о котором он вспоминал с неизменной теплотой и глубоким почтением. Это был христианский художник Георгий Эдуардович Бострем.

Удивительный это был человек, как я понимаю. Из тех, что плывут не по течению или против него, а исключительно туда, куда нужно. Он родился в 1884 году. Окончил Одесское художественное училище, затем обучался в Петербургской академии художеств имени Репина, в Мюнхенской Академии. Увлёкся абстрактной живописью, сошёлся с Василием Кондиинским, организовывал первые выставки «беспредметного искусства». Но в 1907 году что-то произошло в его душе, какой-то духовный переворот. Он отправился в паломничество по святым местам: сначала Западной Европы, а затем Палестины, Греции, жил на Афоне и возвратился в Россию глубоко верующим православным христианином. После революции он жил в Загорске, участвовал в работе реставрационных мастерских Троице-Сергиевской Лавры, расписывал храмы… Человек не только прекрасно образованный, но и по-настоящему мудрый – он дружил с Михаилом Пришвиным, Василием Розановым, отцом Павлом Флоренским, позже с академиком-офтальмологом Филатовым, известным певцом Иваном Козловским… В двадцатых годах в Ташкенте Георгий Эдуардович познакомился со Святителем Лукой (Войно-Ясенецким) и тот посоветовал художнику перебраться в Крым.

Это «благословение» осуществилось в 60-х годах, когда художник поселился в убогом домишке в селе Заречном. Местным жителям он запомнился своей добротой и ещё тем, что рисовал бабулькам иконы, а те подкармливали его от своих нехитрых щедрот. Здесь, в Крыму Бострем сдружился с Алемдаром Карамановым, который от имени многих и многих даровитых и талантливых людей своего времени сказал о художнике так: «Если бы не он, никто из нас не стал бы тем, кто он есть». К слову, именно благодаря Георгию Эдуардовичу, Алемдар Караманов принял крещение, и тема духовности навсегда и прочно вошла в его творческую жизнь.

Рассказывая о Бостреме, Аркадий оживился и, во что бы то ни стало, захотел видеть меня у себя в гостях, причём немедленно. Я, конечно, не мог отлучиться из сторожки, но понимал, что происходит что-то важное, что-то, что нельзя упускать и что восполнить потом будет решительно нечем. Я уговорил своего дремлющего приятеля заменить меня на часок, тем более что он дожидался утреннего поезда и спешить ему было некуда, и мы отправились в гости к Аркадию.

Мы шли, разговаривая, улочками старого города. Фонари уже несколько лет не горели, было сумеречно, первобытно, дико. Подумалось, что ночью город похож на табун понурых стреноженных лошадей, пожалуй, не спящих даже, а размышляющий тревожно о своёй судьбе, вдыхающих жадно полынный степной дух, прядущих ушами и ждущих чего-то…

Наконец мы подошли ко двору, где обитал Аркадий. Кованые ворота оказались заперты, но старик полез наверх и уже оттуда, вполоборота кивнул, приглашая следовать за ним. И если бы меня попросили нарисовать его портрет – я бы так его и изобразил: ночь, звёздное небо, кованые ворота и на фоне неба – Аркадий в вязаной шапочке, с багровым огоньком папиросы в зубах.

– Думаешь я тебя просто так позвал… пройтись? – загадочно рокотал старик, открывая массивную филёнчатую дверь, и включая свет в прихожей. – Нет, дружище. Пойдём, пойдём со мной, ты это должен увидеть! – и с этими словами Аркадий проводил меня в дальнюю комнату своей захолустной квартирки.

Передо мной на стене висел довольно большой холст без рамы. Я начал вглядываться, но ничего кроме пестроты мазков рассмотреть не мог.

– Нет, нет, это не так надо смотреть, – заметил Аркадий, – садись вот сюда в кресло и смотри. У Бострема была такая манера письма. Он специально готовил краску для одного мазка. Понимаешь – для одного мазка! На этой картине нет двух одинаковых цветов. Но не это главное. Это Моление о чаше – вот в чём дело… Христос, скрытый от нас суетой бытия… – так говорил Бострем. Ну, ты смотри, смотри… А я пока пойду чай заварю.

Аркадий ушёл на кухню. Я сел и стал смотреть, но всё ещё ничего не мог понять. Была тишина, глубокая ночь, скучный электрический свет. Я продолжал вглядываться, но видел перед собой только пёстрый холст, испещрённый мазками разных оттенков тёплых тонов – от бурого до охристо-шафранового.

И вдруг как будто я что-то стал смутно угадывать за этой пёстрой рябью, какой-то силуэт. Я пытался всмотреться, но мазки рябили, мешали видеть главное. Но я продолжал всматриваться и вот уже определённо мог различить силуэт человека. Не просто человека, но Господа с чашей в руках! Он стоял молча с тихой и светлой радостью, уже отдавший за нас жизнь, возгласивший уже спасительное: «Свершилось!». Да, там, за этой рябью несомненно был свет, тот самый – Фаворский, нетварный свет. Но ведь моление о чаше состоялось после Фавора, во тьме и нестерпимой горечи предсмертных борений… А здесь – свет, торжество, победа, только скрытые от нас этой привычной пеленой суеты. А может быть это наша чаша, чаша, которую нам надлежит испить за все наши бесчисленные преступления и грехи… И о нас молится Господь по ту сторону суеты, в Своём нетварном свете, о том, чтобы нам не пить эту горькую чашу… только бы мы увидели вовремя, поняли, остановились, одумались… Но нет. И это не то. Чаша светла! Это не чаша страданий и боли, не чаша горечи. Нет! Скорее надежды, победы!..

Две непримиримые реальности сошлись на одном холсте. Невыносимая и бессмысленная, отвлекающая рябь суеты и высшая реальность Божественной Личности, любви, призывающей приобщиться нетварного Света: «Примите, ядите, сие есть Тело Мое…»

Пропало всё: сонливость, усталость, тревоги, заботы и хотелось только одного – увидеть ясно, соприкоснуться с Тем, Кто составляет главное содержание жизни, её оправдание и смысл. Хотелось ответить на моление Господа, разрешиться от неизбежной и заслуженной муки, стать причастником Его света!..

На стройку я вернулся часа в три ночи изумлённый, притихший, омытый светом и радостью! О сне не могло быть и речи…

Но утром, сменившись, и уже подходя к своему дому, я почувствовал что-то неладное. Как-то похолодело сердце, бросилось в глаза множество растерянно, молчаливо стоящих людей. И ещё… всё показалось каким-то серым, точно поблекшим за ночь. Во дворе людей оказалось ещё больше. Возле подъезда зияла воронка, на ветвях деревьев висели какие-то ошмётки одежды, стёкла в домах были выбиты. Я всё понял.

Но Евгений Михайлович был жив. В своём чёрном кашемировом пальто он ходил по двору не столько встревожено, сколько погрузившись в себя, в свои думы… Говорят, он был самым «миролюбивым» из всех «авторитетов». Может и так. И, конечно, не случайно убийца не донёс свою бомбу, выронил её из рук возле самого входа в подъезд… и случилось это ночью, примерно в то время, когда я сидел, ошеломлённый, перед холстом Бострема. Как будто помиловал Господь, дал ещё время, шанс остановиться, задуматься, разглядеть за пеленой суеты Главное…

Недели через две после покушения, Вадим – личный шофёр Евгения Хавича – забыл забрать бутыль от Тузикиного обеда, и я захватил её по дороге домой. Во дворе в машинах круглосуточно дежурили охранники – вечно укуренные, ржущие хлопцы. Они знали, что я сторож и пропустили в подъезд. Я поднялся на пятый этаж, позвонил в дверь. Открыл хозяин квартиры. Я сказал, что принёс бутыль и поставил пакет на пол в прихожей. Евгений Михайлович несколько секунд, ссутулившись, устало смотрел на этот непрозрачный пакет и я отчётливо помню повисшую в воздухе напряжённую тишину…

Через восемь месяцев в центре города Евгения Хавича застрелил бывший его охранник. «Треснувший» дом долго и бесприютно стоял недостроенным, а потом кто-то его всё же прибрал к рукам, достроил, но, кажется, так и оставил стоять пустым, «про запас»: «Душа! Много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись»…

По просьбе Аркадия я отколупал от потолка своей сторожки-развалюхи лепную розетку XIX века, и она долго пылилась у меня в углу, а когда разрушили сторожку – во дворе, но Аркадий за ней так и не пришёл. Однажды я встретил его в городе, поздоровался, но старик с усталым, отрешённым лицом молча прошёл мимо. Впрочем, я не удивился. Я знал уже, что у Аркадия шизофрения. В моменты внезапного «озарения» он мог расхаживать по Пушкинской с бутафорским деревянным кинжалом и выдавать себя за потомка графа Воронцова. А однажды в ноябре месяце что-то на него «нашло», и он, выйдя из дому в обычной своей одежде – рубашке, пиджачишке, брюках и сандалиях на босу ногу – отправился на электричках в Москву. Там он дефилировал по проспектам со своим кинжалом, украшенным «рубинами», пока его не «приняли». В милиции скоро выяснили, с кем имеют дело, отправили в столичную психлечебницу – Кащенко, а оттуда в сопровождении санитаров «домой», то есть в местную психушку – на «Розочку». Когда через полгода он снова оказался на воле – то перестал узнавать даже старых знакомых и часто на улице в ответ на приветствие просто проходил мимо.

И всё же я знаю: та встреча, тот рассказ о Художнике, та радость о Свете, Который светит во тьме – всё это было и есть по-настоящему!

И хотя после смерти Аркадия, картина «Моление о чаше» бесследно пропала, но в памяти моей всё так же за привычной, но невыносимой рябью суеты светло и тихо стоит с чашей в руках Господь и чаша эта, вместо заслуженной горечи и боли страданий исполнена неизреченного света. Только бы вступить за эту пестрящую пелену, испить из Спасительных Рук, приобщиться света!

Пока ещё есть время… пока не поздно!

Священник Дмитрий Шишкин

Блог священника Дмитрия Шишкина

11 ноября 2010 г.

Храм Новомученников Церкви Русской. Внести лепту
Комментарии
Юлиана24 августа 2013, 00:00
Дмитрий Шишкин вы настоящий "душевный"писатель.Пишите ваши рассказы обязательно.Крепких здоровья и нервов Вам.
светлана25 января 2012, 14:00
Светлана Хорошая статья.Нужно быть мудрым чтобы во время остановиться.Для этого нужно оставаться на едине с самим собой.И этого многие очень боятся.
иерей Димитрий11 декабря 2011, 14:00
Необходимое пояснение. Видимо, существовало несколько картин "Моление о чаше", написанных Бостремом. Но та, о которой идёт речь, не связана напрямую с Евангельским сюжетом. Это, скорее размышление о Божьем призыве... о суете, мешающей нам этот призыв услышать... о личном выборе. Потрясающая картина! Но она действительно пропала.
ирина 9 декабря 2011, 22:00
отец Дмитрий Вы пишите так хорошо от того что в Вас самом полная чаша добра.Может кто то задумается о том какую ему предстит выпить чашу.
Антон 8 августа 2011, 19:00
Хороший рассказик, немного напоминает манеру Леонида Андреева, но здесь как то все более спокойно, умиротворенно...
Виктор 6 августа 2011, 00:00
Да хорошо!
Татьяна 5 августа 2011, 21:00
Спасибо, отец Димитрий за рассказ. Душа оживает.
Ирина 8 июля 2011, 12:00
Такая благодать после прочтения! Светло и тихо. Спаси Господи!
Надежда30 мая 2011, 01:00
Буду рекомендовать ваши посты всем своим друзьям.
МАРИНА27 января 2011, 17:00
СПАСИ ВАС БОГ, ОТЕЦ ДМИТРИЙ!СПАСИ ВАС БОГ.
Ольга26 декабря 2010, 14:00
хороший рассказ!!!
наташа динь-динь23 ноября 2010, 23:00
Литературно прекрасно: характеры есть, слог. немного всё-таки неясно со взрывом, хотя бы пространственно: где воронка, если многоэтажка? Спасибо. пишите ещё.
Наталья14 ноября 2010, 20:00
Рассказ прекрасный:стиль,тема,слог.На свете Божъем не мало думающих,образованных людей.Спаси Бог, отец Дмитрий, пишите,пожалуйста,и, право слово такие тексы необходимо публиковать. Наталья
elena12 ноября 2010, 18:00
Rasskas,kotorij daet nadegdu na spasenie,blagodariu!
Марина12 ноября 2010, 16:00
Спасибо!!
Николай12 ноября 2010, 09:00
Светлый, добрый, грустный рассказ.
Игорь11 ноября 2010, 23:00
Замечательный рассказ! Спаси Бог, отец Димитрий!
Здесь Вы можете оставить свой комментарий к данной статье. Все комментарии будут прочитаны редакцией портала Православие.Ru.
Войдите через FaceBook ВКонтакте Яндекс Mail.Ru Google или введите свои данные:
Ваше имя:
Ваш email:
Введите число, напечатанное на картинке