«Бог — изгнанник на земле»

Митрополит Антоний Сурожский о главном в Православии, о его отличии от других христианских исповеданий, о католиках и католицизме и о многом другом

Данное интервью было взято у приснопоминаемого митрополита Сурожского Антония в 2001 году сотрудником портала Православие.Ru Дмитрием Сапрыкиным.

Митрополит Антоний Сурожский Митрополит Антоний Сурожский
    

— Владыко! Сегодня вы являетесь одним из наиболее уважаемых архиереев в России, к вашему голосу всегда прислушиваются. К тому же вы остались одним из теперь уже немногих людей в Русской Православной Церкви, которые как бы связывают судьбу старой России и новой: вы родились еще до революции и лично знали многих людей первой послереволюционной волны. Насколько я знаю, вы являетесь и старейшим по хиротонии архиереем Московской Патриархии?

— Да, не по годам, но по хиротонии.

— С другой стороны, вы — один из тех, кто связывает русское Православие и Православие за границей. Вы занимаете епископскую кафедру в Лондоне, хотя ваша епархия носит имя древнего крымского города Сурож, то есть Судака. Поэтому я хотел бы поднять в сегодняшней нашей беседе три основные темы. Во-первых, это Европа и Россия, судьба христианства и Православия в Европе и России. Во-вторых, это взаимоотношения Церкви и мира. Тем более что прошлым летом произошло огромное духовное событие — канонизация Государя Николая и Царской семьи. И наконец, последняя тема — это будущее Православия. Первый мой вопрос такой: могли бы вы сравнить духовную ситуацию на Западе сегодня и тогда, когда вы появились здесь? Что изменилось за эти несколько десятилетий?

— Я попал в Европу мальчиком семи лет. Мой отец был дипломатом, поэтому раннее детство я провел в Персии, теперешнем Иране. Мы попали на Запад в результате революции, как тогда говорили, беженцами. С точки зрения церковной у меня воспитания никакого не было. Во-первых, потому что в Тегеране церковь тогда, понятно, была закрыта. А во-вторых, потому что дома родители у меня были верующие, но не церковные.

И когда я попал на Запад, я сделал целый ряд неожиданных для меня открытий. В Персии тогда культура была совсем другой. Например, до семи лет я никогда не видел автомобиля. Я помню, когда мне было семь лет, бабушка поставила меня рядом с машиной и сказала: «Когда ты был маленький, я учила тебя: не становись за лошадью — она может лягнуть; теперь научись: никогда не стой перед машиной, тормоза могут отпустить, и она может задавить». Электричество я увидел несколько месяцев спустя, до этого ни разу не видел. То есть я был в этом отношении совершенный дикарь. И тогда для меня началась совершенно другая культура по сравнению с тем, что я видел до того. Мне кажется, я уклонился от вашего вопроса?

— Ничего, это очень интересно.

В Австрии не знали, что такое «православный», и отправили меня к раввину

— Православие было малоизвестно на Западе. Оно рассматривалось как религия христиан на Востоке, которые отошли если не в лжеучение, то в какие-то фантазии. И первая моя школа была в Австрии. Я помню, они не знали, что такое «православный». Поэтому они отправили меня на первой неделе к раввину. Это было для них самое близкое к понятию «Православие». Раввин посмотрел на меня и спросил: «А что на тебе головного убора нет?» Я сказал: «Мама меня учила никогда не носить головного убора в комнате, потому что в ней может быть икона или крест». Раввин посмотрел на меня: «Ты христианин? Вон!!!» Я вылетел вон... Меня директриса поймала в коридоре и сказала: «Ах, ты христианин?» Повела меня к католику. Он поставил передо мной вопрос: «Кто ты такой? Еретик в моем классе? Вон!!!» И этим кончилось все мое религиозное воспитание...

И я за это страшно, страшно благодарен, потому что никто мне Бога не испортил. И я это очень серьезно говорю. Я стал верующим, потому что встретился с Богом — с Богом, а не с ритуалами, уставами, практикой, а с Богом через Евангелие. Евангелие я первый раз прочел, чтобы убедиться, что все это вздор и ложь.

Митрополит Антоний Сурожский Митрополит Антоний Сурожский
    

Мне тогда было четырнадцать лет. Я был тогда мальчиком в русской организации, где был священник, но на нас не очень давили в этом направлении. В конце поста к нам приехал провести беседу один священник. Я не хотел идти. Но мой руководитель был умный, он сказал мне: ты должен пойти. А я заартачился. Тогда он мне сказал: «Знаешь что, если никто из вас не пойдет, представляете, что он разнесет о вас по Парижу? Я тебя не прошу слушать. Иди, сядь и думай свои думы». Я пошел, послушал, и то, что он говорил, меня возмутило! Потому что это шло вразрез со всем, чему нас учили. Нас учили готовиться к освобождению России с мечом в руке. А он начал говорить о Христе, о смирении, о прощении обид и о любви к врагам. Я сидел и кипел. И когда он кончил, я ушел, на поле игры не вернулся, поехал домой, повторяя себе: если это так, я с этим кончил, никогда я не буду верующим христианином и выброшу вон свой крестильный крест! И тогда я попросил у мамы Евангелие, чтобы проверить. Из беседы с отцом Сергием Булгаковым...

— Это был отец Сергий?

Читая Евангелие от Марка, я вдруг явно почувствовал присутствие Христа

— Да, это был он. Так вот, я запомнил только одно: есть четыре Евангелия. Стало быть, решил я, одно из них короче. Я начал считать главы, наткнулся на Евангелие от Марка — и попался! Потому что оно написано для таких дикарей, как я, — для молодых римлян, которые были язычниками. Я начал читать. И между второй и третьей главами Евангелия от Марка со мной случилось что-то, о чем говорят: ты с ума сошел, одурел! Между первой и третьей главой Евангелия от Марка я вдруг явно почувствовал, что по ту сторону письменного стола, за которым я сидел, стоит Христос, живой. Я ничего не видел, не слышал, не обонял, никаких чувственных переживаний не испытывал, но была абсолютная уверенность в Его присутствии. Я откинулся на спинку стула и подумал: если Он здесь, живой, и от Него исходит такой свет и покой, причем свет не чувственный, а тот, который меня пронизал, значит все, сказанное в Евангелии, — правда. И я начал читать.

Я стал открывать Евангелие в разных местах, и первое, что мне попало, — это то место в Евангелии от Матфея, где говорится, что Бог проливает свет на добрых и на злых, и все Ему дороги. И тогда, помню, я подумал: я хочу быть с Богом, и поэтому я буду всех любить, что бы они мне ни делали. Знаете, сказать это в тот период было довольно мужественно, потому что условия Первой мировой войны, революции, нашего беженства создали много мучительного. Это было первое место, которое мне попало.

Второе место — история о блудном сыне, о том, что блудный сын признает себя никчемным, а отец видит его только как сына. Это были два первых впечатления от того вечера.

И потом я поставил перед собой вопрос: люди ходят в церковь, а они знают то, что я сейчас пережил? То, что они там говорят, и то, чему учат, соответствует тому, что Евангелие мне сказало? Тогда я впервые пошел в церковь... Нет, не совсем впервые, до этого меня еще меньшим мальчиком повели в церковь в Великую пятницу. И так как я никогда в церкви до того не бывал, я потянул воздух, вдохнул ладана и упал в обморок — меня унесли. И после этого я знал, что это мое спасение — меня приведут в церковь, я потяну носом, упаду в обморок, и церкви не будет. Таково было мое отношение к церкви.

И вот я наконец решил пойти посмотреть, что в церкви. Рядом с нами был маленький приход под Парижем, бедный, как все тогда было. И там я обнаружил не устав, не правило, не богослужение как форму. А богослужение как собрание людей, которые хотят встретить Бога, Который там живет, к Которому можно обратиться, к Которому можно прислушиваться, Который будет говорить в Евангелии и в молитвах через святых. И я обнаружил, что Православная Церковь обладает чем-то, что я пережил, читая Евангелие. Для меня это сыграло колоссальную и решающую роль — то, что меня привело не учение, а встреча с Богом. Встреча с Богом через Евангелие и встреча с Ним в православном храме.

Бедный храм, жалкое пение, малая община и... присутствие Бога

Трехсвятительское подворье в Париже Трехсвятительское подворье в Париже
    

Бедный храм, жалкое пение, малая община, беднота и... присутствие Бога. Я не могу иначе выразить, это не было мистическое какое-то, величественное переживание. А совершенно ясное, прозрачное, спокойное чувство, что Бог здесь среди нас и мы с Ним.

И тогда я обнаружил то, что, конечно, не выразил и не мог выразить тогда для себя словами, — что до революции Бог для многих был в первую очередь Вседержитель, величественный Властитель мира, жил Он в соборах и в церквах и очень был непохож на нас. А тут вдруг оказалось, что Бог — такой же беженец, как и мы. Его из России выгнали вместе с нами. И на Западе неверующих было сколько угодно. И храмы оказались не величественными местами, где живет Властитель мира, а небольшими церквушками, которые устроены беженцами, которые все потеряли и которые своему Богу, Который такой же беженец, как мы, предоставляют приют. Это чувство, которое у меня до сих пор осталось: что, с одной стороны, Бог остается Богом в самом великом смысле слова, но Он при этом — такой же, как мы. Он — изгнанник на земле, и верующие предоставляют Ему место, где Он хозяин. И Он, будучи хозяином в этом месте, делится с нами вечностью, святостью, истиной, жизнью. Вот это то, что у меня тогда сложилось как переживание. Сейчас я выражаю это, вероятно, более умственно, чем мог тогда выразить.

— В этой связи не могли бы вы сказать несколько слов о вашем понимании православной традиции, что она значит для вас?

— То, что мне кажется основным в Православии, — это встреча с Богом. Мы ходим в церковь, чтобы быть в том месте, которое является Домом Божиим. Он там живет, потому что верующие люди предоставили Ему приют в мире, откуда Он изгнан, во всех краях. Он там живет, и мы можем Его там встретить. Мы встречаем Его первым делом, вступая в храм в молчании. Он тут. Я могу встать в храме, молчать и знать, что по Его милости, по Его смирению, Он дает мне стоять в Его присутствии. Я знаю, что Он тут, мне для этого не нужно никаких переживаний. У меня есть эта уверенность, которая родилась от первой встречи.

И я думаю, что у большинства православных есть это чувство, хотя они, может быть, не так сознательно это выражают, но все же чувствуют: да, мы в Божием присутствии. Умею ли я молиться? Если не умею, я могу свечку поставить. Если я не умею молиться, я могу сказать: «Господи, я тут и Ты тут, благослови. Ты любишь меня, несмотря на то, что я собой представляю».

Церковь — место, где невидимое делается видимым

Богослужение в этом смысле для православных есть раскрытие неописуемой глубины и красоты, это, прежде всего, не устав, не обязательства, это момент, когда ты можешь встать в Божием присутствии, и перед тобой раскрывается Царство Божие в молитвах святых, в песнопениях, которые сложились в течение двух тысячелетий, в иконах, в присутствии людей. И церковь в каком-то смысле — это место, где невидимое делается видимым. Иконы нам говорят о святых, которые тут, но которых мы не можем видеть по нашей ослепленности греховной. Нас окружают люди, которые все являются иконами Божиими. «Кто видел брата своего, тот видел Бога своего», — говорил кто-то из древних пустынников. Алтарь — это священное место, где Бог живет, где совершается несказанное, где хлеб и вино, которые мы приносим, но которые являются также даром нам от Бога, делаются Телом и Кровью Христовыми, освящаясь Самим Христом и силою Святого Духа при нашем участии через веру.

Митрополит Антоний Сурожский Митрополит Антоний Сурожский
И здесь же — молитвы святых. Все наше богослужение построено на приобщении к их опыту о Боге. Святые, которые что-то пережили, выразили это и передали нам в православных молитвах. И мы должны молиться этими молитвами правдиво. То есть Бог эти молитвы слышал, когда они вырывались из душ святых, как кровь бьет из раны. «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей!» — кричал царь Давид после убийства мужа той женщины, которую он хотел украсть. Это было живое обращение к Богу, это был крик покаяния. В других местах это иначе выражается. Но, так или иначе, это правда. Поэтому когда мы читаем псалмы, читаем молитвы, мы должны ставить вопрос: могу ли я сказать это честно и правдиво?

Это все вы от меня, конечно, уже слышали. Но это так важно: чтобы была правда между Богом и нами!

— А если в моем вопросе сделать акцент на слове «традиция» — тем более, что эта тема стала в той же Англии темой постоянного соблазна, в связи с многочисленными, нередко вопиющими, нововведениями, которые оправдываются в том числе ссылками на необходимость религиозного творчества?

Нам ни в коем случае нельзя терять драгоценного богатства древности

— Видите ли, с одной стороны, нам ни в коем случае нельзя терять драгоценного богатства древности. Потому что, как я сказал, все наши молитвы — это слова святых, которые выросли из их опыта. С другой стороны, нам надо понимать, что слова, образы, которые в этих молитвах заключены, непонятны очень многим. Тут есть и проблема языка богослужения. На мой взгляд, надо в каком-то смысле омолаживать язык богослужения. Не нужно превращать его в русский — я говорю только о том, чтобы заменить некоторые слова, которые уже ничего не говорят молящемуся, на те, что что-то говорят. Скажем, в каноне Андрея Критского есть слово «тристаты»: кто его понимает? А если сказать «колесницы» — всякий поймет.

С другой стороны, кроме трудностей с переводом слов, есть трудности в понимании самих понятий. Молитвы были сложены на разных языках, языки со временем менялись, и теперь мы часто не понимаем, что люди хотели сказать в своей молитве. Например: «Господи, помилуй!» Сейчас «помилуй» часто воспринимается как почти раболепская мольба о том, что «не бей меня». А между тем слово «помилуй» происходит от слова «милость», того же слова «милуй», «прояви ласку ко мне». Из греческого это ясно: «помилуй» значит «излей свою милость» как масло, елей изливают на рану. И очень много таких случаев, когда то, что имеет более глубокий смысл, по непониманию приобретает смысл более жесткий и формальный. И это надо объяснять, ведь менять это, конечно, невозможно. Но это надо объяснять людям, чтобы наши отношения с Богом в этих молитвах, которые часто кажутся такими резкими и жесткими, были ласковыми и нежными. «Помилуй» значит «излей Свою милость на меня», а не скажи: «Ну хорошо, Я тебя не накажу».

С другой стороны, из столетия в столетие у нас сложилось представление о том, что есть правила (я имею в виду молитвенные правила), которые обязательно надо вычитывать. И часто получается, что люди вычитывают эти правила автоматически. Потому что их не учат тому, чему не я, слава Богу, а святитель Феофан Затворник учил. Он говорил о первом псалме вечерни: начни читать молитву и если твою душу охватит какое-нибудь слово или строчка в начале псалма — остановись на этом, сколько бы ни было времени — и живи этим. Дело не в том, чтобы вычитать, а в том, чтобы дать словам молитвы как бы пронизать душу. И этому мы должны учить себя и других.

Мне кажется, вы еще о чем-то спрашивали?

— Да, я спрашивал еще о духовной ситуации на современном Западе, в частности, о том, как относиться к странным нововведениям протестантов (например, в Англиканской церкви).

— Понимаете, в чем дело: Англиканская церковь так же, как и другие западные церкви, за последние пятьдесят лет потеряла очень много веры. Не формы, а самой веры. Веры в реальность воплощения, в реальность Воскресения Христова, веры в реальность Святых Таин. И понятно, что в этом отношении мы сойтись не можем. Но с другой стороны, у многих людей, богословские представления которых для нас неприемлемы, личный опыт молитвы и опыт Бога может быть истинным и глубоким.

Я был пять лет на войне и во французском Сопротивлении, видел людей разных исповеданий и даже безбожников. И меня поразило то, что нас разделяет не разная вера, а то, насколько активно ты в жизни переживаешь то немногое, что у тебя есть. Я помню одного офицера, который шесть раз выходил из укрытия, чтобы внести раненных солдат, он был весь изранен. Он был католик, формальный католик, то есть вовсе не мистик. Я видел протестантов, которые отдавали свою жизнь за других. Я помню одного русского священника, который стал потом епископом в Цюрихе, его звали Серафим. Он с одного края фронта на другой написал мне письмо о том, что всю жизнь он жаловался на то, что он такого высокого роста и такой широкоплечий, потому что все на него обращали свое внимание. А теперь он писал: «Я благодарю Бога, потому что когда бывает обстрел, двое могут спрятаться за мою спину». И это были люди разных исповеданий, но все — люди, глубоко верящие в Бога.

Поэтому сейчас вопрос между вероисповеданиями — не вопрос о сличении текстов и вероисповеданий, а в том, что через эти молитвы, через эти тексты, встречаешь ты Бога или нет.

Когда я попал сюда, изучил английский язык и смог делиться своим Православием, как умел, я стал замечать, что у нас есть непроходимые грани, которые нас разделяют с точки зрения вероучения или даже духовного опыта. Но при этом есть нечто общее — то, что мы устремлены к Одному и Тому же Богу.

Я отрицательно отношусь к такому экуменизму, который искусственно сближает людей, которые остаются далекими

Если вы поставите вопрос о том, сколько часов в день обычный католик живет своей верой в непогрешимость Папы, он и не вспомнит, поскольку он живет Богом и таинствами. Это не значит, что он прав. Я очень отрицательно отношусь к такому экуменизму, который сглаживает разницу и искусственно сближает людей, которые остаются далекими. Мы должны ставить вопрос о том, какова твоя вера в Бога, что ты о Боге знаешь. Потом будем рассуждать о другом. И сейчас мы, кажется, начинаем возвращаться к этому, потому что мы истощили все аргументы в бесконечных спорах и теперь можно ставить вопрос человеку: в Какого Бога ты веришь?

Вестминстерское аббатство Вестминстерское аббатство
    

— Я был несколько дней назад в Вестминстерском аббатстве — месте, где венчаются на царство английские короли, и обратил внимание, что у входа висят две большие, недавно написанные русские православные иконы Спаса и Богородицы. Я перекрестился на них, и какой-то служитель (вероятно, англиканский священник) начал расспрашивать меня, не из Русской ли я Православной Церкви. И я увидел неподдельный интерес в его расспросах. И такой интерес, в частности, к нашим иконам я замечал здесь неоднократно. Да и сами иконы можно сейчас часто увидеть в англиканских храмах. Как вы думаете: такой интерес — это выражение какой-то моды или подлинно глубокого внимания к Православию у какой-то части англикан?

— Вот именно только у какой-то части... Что касается икон, то иконы Спаса рассматриваются как исповедание веры в Боговоплощение. Иконы Христа принимаются как выражение того, что Бог стал человеком... Но проблема в том, что даже среди англикан не все в это верят!

— То есть среди них есть те, которые отвергают догмат Боговоплощения?

— Да. Они говорят, что Христос был пронизан Духом в каком-то очень расплывчатом смысле слова. Но в то, что Он был Богом, Который стал человеком во плоти, многие не верят. В этом проблема.

Вообще англикане очень раздроблены, разделены внутри себя. Некоторые очень близки к Православию, другие — к католицизму или тем или иным классическим протестантским группировкам. А есть такие, о которых и не знаешь, во что они верят.

Беда в том, что англикане за приблизительно два последних десятилетия захотели не терять своих верующих любой ценой — и для этого стали разжижать свою веру для того, чтобы всех устроить. Примерно так: ты не веришь, но все равно ходи к нам.

— А что касается Римо-католической церкви? Она здесь очень активна, огромные храмы, несколько очень приличных газет, университеты и школы... Как вы относитесь к их политике сейчас и, в частности, к визиту Папы на Украину в эти дни?

Политика Рима — это захват, обращение всего некатолического мира в католический

— Политика Рима — это захват. Обращение всего некатолического мира в католический. А делается это порой исподволь, незаметно. Например, так: придите к нам, вы увидите, что между нами никакой особенной разницы нет...

В Париже недалеко от церкви Нотр-Дам была небольшая униатская арабская церковь. Помню, я туда вошел, мне было лет восемнадцать-двадцать, и священник мне говорит: «Вы интересуетесь верой?» Я говорю: «Да». И он мне тогда начинает рассказывать: «Вот смотрите, несмотря на то, что у нас такой странный храм: иконы, иконостас и так далее, — мы самые заправские католики!» Я ему ответил: «Вы знаете, этим вы меня не привлечете, потому что я православный». И тогда он мне: «Православный? Так значит, нас ничто не разделяет! У нас тот же самый обряд». И это то самое, что меня всегда возмущало в католичестве.

Из моего личного опыта я могу вспомнить еще, что когда мы попали во Францию, католики детям из русских семей давали места в очень хороших католических школах. И мама повезла меня на встречу в одну из таких школ. Все было устроено, мы договорились. И вот когда мы уже дошли до двери, то священник, который нас принимал, сказал: «Одну минуту. Конечно, если он поступит в нашу школу, то станет католиком». Я повернулся и сказал: «Мама, уходим. Я не на продажу!»

— Это было еще до вашего обращения к Евангелию и Церкви?

— Да, задолго. У меня не было никакого православного отношения к этому. Но подкуп был мне неприемлем. И то, что нас отделяет от католиков, — это их нечестность: с одной стороны, очень большая резкость вероучительная, а с другой — готовность вступать в очень большие компромиссы, лишь бы ты перешел к ним. С англиканами в этом отношении проще...

Митрополит Антоний Сурожский с автором Митрополит Антоний Сурожский с автором
— В самом начале беседы я упомянул о событии очень большого духовного масштаба, я имею в виду канонизацию Новомучеников и Царской семьи...

— Я воспитывался в монархической семье, не страстно политической, а просто монархической. Вся семья была так или иначе связана со службой Государю. Мой дед и отец были дипломатами. Мамины братья были или гвардейцами или дипломатами, поэтому чувство верности Царю и его семье было всегда. Я убежден, что Царь и его семья по доброй воле разделили трагедию русского народа. Они могли бы бежать, но не захотели этого. Я видел книгу с выписками тех мест «Добротолюбия», которые были отмечены Государем, Императрицей и детьми, как моменты особой важности, и они все говорят о том, чтобы жизнь положить за свой народ и так далее. Поэтому я сочувствую канонизации. Единственный вопрос, который вставал у меня, — это своевременность. Но об этом я судить не могу: надо быть в России и знать, что люди чувствуют по этому поводу.

— Я могу поделиться своими ощущениями: я говорил со многими и был на торжествах по поводу канонизации. Мне кажется, это было более чем вовремя. Откладывать дальше было невозможно. И после того, как это произошло, наступила какая-то ясность. И даже сами эти торжества, конечно, были удивительны по своей духовной глубине и сосредоточенности. С одной стороны, тут была трагичность, а с другой стороны — надежда на возрождение России. Мне кажется, здесь была встреча с Богом. То, о чем вы говорили...

— Тогда я счастлив. Я рад, что канонизовали Царскую семью и в их лице всех, кто также отдал свою жизнь. Я не знал того, что вы сказали, и того, какое значение это имело для России в более широком смысле. Я ведь не был в России чуть больше десяти лет — со времени Собора, на котором выбирали Патриарха.

— На мой взгляд, сейчас ситуация вообще очень сильно изменилась прежде всего в вопросе отношений Церкви и государства. Со стороны государства и общественности взгляды устремлены в сторону Церкви, может быть, как никогда за последние десятилетия. Пишут об этом много, много обсуждается тема взаимодействия Церкви и государства в разных областях... Как вы расцениваете перспективы такого рода сотрудничества?

Из истории Церкви мы знаем, как опасно, когда Церковь делается орудием государства

— Это очень трудный вопрос. С одной стороны, конечно, хочется, чтобы между государством и Церковью было взаимное уважение и гармония. С другой стороны, из истории Церкви мы знаем, как это опасно, когда Церковь делается орудием государства. Когда речь идет о том, чтобы Церковь стояла за Родину и за образование — тут, конечно, вопроса никакого нет. Но до какой степени государство может использовать Церковь для своих целей — это всегда остается под вопросом. И Церковь должна быть очень внимательна в отношении такого рода сотрудничества.

— Между прочим, я как-то внутренне вздрогнул, когда здесь на службе во время ектеньи услышал молитву об английской королеве и королевской семье, а потом — молитву о Патриархе. Мне кажется, ваша епархия — одно из очень немногих мест, где одновременно возносятся молитвы о законном монархе и о православном Патриархе. В этом смысле это особое место и по части отношений церковной и государственной власти.

— Да, это верно.

Митрополит Антоний Сурожский Митрополит Антоний Сурожский
— Каким вы видите будущее Православия здесь, в Великобритании, и каким — в России?

— Я отвечу на этот вопрос так: ударение нам нужно ставить на познании Бога, а не на форме. Древняя форма, разумеется, сохранится. Но акцент должен делаться именно на Богопознании.

Вообще я думаю, что Православие сейчас растет, но растет не как пожар, а постепенно. В Англии оно имеет особое значение в двух планах: с одной стороны, как исповедание веры — открытое, определенное, не колеблющееся, тогда как западные исповедания сейчас шатки и валки в этом отношении. С другой стороны, как я вам уже говорил, оно важно как вероисповедание, которое не ищет интеллектуального спора, а ищет опыта общения с Богом и на этом основании нового взаимообщения между людьми.

— Что бы вы хотели пожелать православным молодым людям в России сегодня?

— Что я могу пожелать всем — это того, чтобы люди погружались в православную русскую традицию (в богослужении, молитве и так далее), но не делались бы ее пленниками. Чтобы они ей питались, оживали через нее, как оживает человек от общения с кем-то, у кого есть большой опыт, какого у них нет.

В каком-то очень-очень мелком смысле, я могу вспомнить свой опыт. Когда я поступил в университет в Париже, в Сорбонну, на факультет естественных наук (физики, химии, биологии), одновременно мне раскрылся Достоевский и я встретил Церковь. И вот эти три вещи меня вдохновили. Наука, как она преподавалась учеными, а не школьными учителями, раскрыла предо мной целый мир сотворенного. Достоевский открыл предо мною целые глубины человеческие. А Церковь — Божий мир. И этого я желаю всем.

С митрополитом Антонием Сурожским
беседовал Дмитрий Сапрыкин
22 июня 2001 года, Лондон

9 сентября 2001 г.

Православие.Ru рассчитывает на Вашу помощь!
Храм Новомученников Церкви Русской. Внести лепту
Смотри также
«На Западе стало сложно говорить по совести» «На Западе стало сложно говорить по совести»
Лорд-епископ об англиканстве, либерализме и русских
«На Западе стало сложно говорить по совести» «На Западе стало сложно говорить по совести»
Лорд-епископ об англиканстве, либерализме и русских
Почему политики, называющие себя христианами, принимают законы о легализации содомии? Чему учат в британских университетах? Много ли верующих учителей в церковных школах Англии? Устоит ли Англиканская церковь перед напором либерализма?
Ирина Ратушинская о Боге, Родине, тюрьме и митр. Антонии Ирина Ратушинская о Боге, Родине, тюрьме и митр. Антонии Ирина Ратушинская о Боге, Родине, тюрьме и митр. Антонии «Конечно, благословляю! Конечно, в Россию»
Поэтесса Ирина Ратушинская о Боге, Родине, тюрьме и митрополите Антонии
Отсидев в СССР за стихи о Боге, поэт Ирина Ратушинская, вместе с мужем лишенная гражданства, прожила много лет в Англии, под крылом владыки Антония Сурожского. В 1998 году он благословил ее семью вернуться.
Аббат Майкл (Вуд): Православие – это прошлое и будущее Европы Аббат Майкл (Вуд): Православие – это прошлое и будущее Европы Аббат Майкл (Вуд): Православие – это прошлое и будущее Европы Аббат Майкл (Вуд): Православие – это прошлое и будущее Европы
Православие существовало в Великобритании тысячу лет. Этот период охватывает две лучших эпохи: кельтскую и англосаксонскую.
Комментарии
Ольга15 марта 2016, 01:15
Познание Бога, приближение к миру, который присутствует в нашей жизни - вот то, ради чего следует жить! Читала с большим интересом, в каждом слове видна истина.
Константин Ашарин13 марта 2016, 15:20
Очень правдиво написано про латитнян. "Политика Рима-это захват. Обращение всего некатолического мира в католический"! Как точно, кратко и ёмко! И это пишет архиерей который это знает не понаслышке, а возглавлявший Сурожскую епархию более 40 лет!
Владимир10 марта 2016, 22:18
Да,согласен.Во всем чувствуется дыхание другой эпохи. Благодарен порталу за глубокий,понуждающий к размышлению , востребованный нашим временем, материал.
ТАТИАНА17 9 марта 2016, 20:24
"Читать молитвы...псалмы...могу ли я это сказать честно и правдиво".Какие золотые слова!Вера и лицемерие несовместимы.Спасибо.
Олег 9 марта 2016, 15:47
Так ясно выражать свои мысли в словах могли только люди той эпохи. Такое ощущение, что он мог бы надиктовать книгу на чистовую, с первого раза. Ещё внимателен к собеседнику.
Здесь вы можете оставить к данной статье свой комментарий, не превышающий 700 символов. Все комментарии будут прочитаны редакцией портала Православие.Ru.
Войдите через FaceBook ВКонтакте Яндекс Mail.Ru Google или введите свои данные:
Ваше имя:
Ваш email:
Введите число, напечатанное на картинке

Осталось символов: 700

Подпишитесь на рассылку Православие.Ru

Рассылка выходит два раза в неделю:

  • В воскресенье — православный календарь на предстоящую неделю.
  • Новые книги издательства Сретенского монастыря.
  • Специальная рассылка к большим праздникам.
×