Рождение постмодернизма из духа буддийской метафизики

На формирование европейских идеологий XX века оказало влияние определенное нирваническое настроение. Европейский ум с эпохи Просвещения ориентирован на разрушение ценностей и попрание авторитетов христианской культуры. Богоборческий титанизм Нового времени нуждался в мировоззренческом оправдании, но в самой христианской традиции для этого не находилось достаточных оснований. Этим и объясняется интерес западноевропейского ума к восточной духовности, особенно к буддизму – наиболее атеистической религиозности. Буддизм предельно антитеистичен и антиперсоналистичен и будто специально ориентирован на отрицание главной христианской истины – о Богочеловеке, со всеми вытекающими отсюда следствиями. Это не складывается по историческим срокам, но во времени исторически-экзистенциальном духовная борьба отражается на земной истории не в четком хронологическом порядке. Отразившееся в метаистории может выпасть в историю в неадекватное время и в неадекватной форме. Тем не менее, мы можем восстановить хронологию вечности, следуя смыслам происходящего.

Будда учил, что вся человеческая жизнь есть страдания, причиной которых являются желания; спасение заключается в прекращении страданий, которыми оказываются все жизненные проявления – и положительные, и отрицательные. Реальность представляет собой вечный круговорот непостоянных, неустойчивых, мгновенно возникающих и исчезающих состояний. Эти моментальные вспышки жизненной энергии и являются основополагающими элементами реальности – дхармами. Весь мир – это воление появляющихся и исчезающих безо всякого следа дхарм. Вместе с тем дхармы взаимозависимы, жестко связаны, одни комбинации их следуют за другими. В итоге в реальности существует только непостижимая шунья – пустота, которая иллюзорно воспринимается как многообразный мир. Естественно, что в таком представлении нет места ни материальным, ни духовным субстанциям, тем более не может существовать индивидуальная душа как устойчивая целостность, она представляет собой случайное сочленение дхарм. Так же как в куче зерна нет ничего более, кроме самих зерен, из которых она состоит, так и в душе человека нет ничего, кроме «кучи» дхарм. Практика медитации направлена на прекращение воления дхарм, то есть успокоение всех проявлений жизненной воли и достижения нирваны. Сознание должно освободиться от майи – от всеобщего обмана, иллюзии реальности; иллюзия личности, при этом, наиболее зловредное препятствие в достижении нирваны. Не погашенные воления оставляют возможность для нового сочленения дхарм и новых рождений человека. Не способный погасить жизненные проявления, человек обречен на круговорот рождений и смертей – сансару, его душа перевоплощается по законам кармы – судьбы, складывающейся из поступков при жизни.

Строго говоря, бесконечное и бессмысленное столкновение и сочленение-распадение атомов-дхарм – это описание состояния хаоса. Реальность предстает как вечный вулканический хаос, ибо в ней нет ничего не только субстанциального, но даже устойчивого, господствует всеобщая относительность; основополагающий элемент реальности – дхарма – является наиболее нереальным. Естественно, что высшей задачей такого существования будет освобождение от жизни как пут хаотического прозябания. Таковой целью и является достижение нирваны, буквально означающей успокоение, угасание, отсутствие паутины желаний. Нирвана – состояние абсолютного спокойствия, независимости ни от чего, полной отрешенности от жизни, состояние блаженства, в котором окончательно устраняются все факторы бытия, состояние проникновения в сущность вещей, которая есть созерцание шуньи – непостижимой пустоты. Более того, подлинно реальна только нирвана, а все сущее представляет собой иллюзию – майю. По сути, это характеристики небытия как такового. Причем это небытие предельное – не только отрицающее какие-либо качества бытия, но и возможность самого бытия.

Естественно, как и всякая религия, буддизм за века раскололся на множество конфессий, наполнился трактовками, этическими учениями, обрядами и фольклором, которые в своем жизнеутверждении «не додумывают» до конца небытийную метафизику буддизма. Но европейский ум воспринимал в буддизме, прежде всего, то, что соответствовало нигилистической атмосфере европейского общества – антитеистический, антиперсоналистический пафос и апологию небытия. Буддизм давно моден среди европейских интеллектуалов, но помимо этого он оказывает влияние на формирование различных мировоззренческих форм европейской культуры.

Позитивизм во всех его модификациях, включая постпозитивизм, приходит к полному отрицанию метафизических основ бытия. Картина мироздания ограничивается и исчерпывается позитивным – чувственно данным, фактическим. Метафизические объяснения объявляются теоретически неосуществимыми и практически бесполезными. Позитивизм называет псевдовопросами те вопросы, ответы на которые не могут быть проконтролированы, верифицированы – проверены на истинность путем сопоставления с чувственными данными, непосредственным опытом. Духовная реальность для позитивизма не только не познаваема, но является фикцией. Вопросы об истине, о Боге и вечной душе, о личности и ее совести, об абсолютных критериях нравственности, о правах и обязанностях человека перед вечностью – не корректны и являются псевдовопросами. Ибо существует только то, что познается опытно, а познаются только эмпирически наблюдаемые явления. В современной позитивисткой науке метафизика отрицается как лженаука, ставящая бессмысленные псевдовопросы о Боге, о вечности, о смысле бытия, истине, о сущности и назначении человека и дающая ответы, которые не могут быть эмпирически верифицированы, подтверждены. Пережитки метафизики – претензии на раскрытие причин и сущностей – искореняются из науки, которая должна лишь описывать явления и отвечать не на вопрос «почему», а на вопрос «как».

Позитивизм не несет агрессивного отрицания метафизики, он попросту игнорирует все метафизическое. Интенция позитивизма – всеобщий скепсис, сомнение в возможности познания реальности. Все изменчиво и текуче, нет духовных основ бытия, нет единого смысла, нет общеобязательной нравственности. Истина плюралистична, а значит, нет критериев суждения и нет судьи – все правы, и каждый прав по-своему. И этот индифферентизм – полное равнодушие, безразличие выдается за всеобщую терпимость и даже любовь. Все должны быть терпимы друг к другу потому, что терпеть нечего, да и некому, собственно, так как все – иллюзорно. В позитивизме многие видят новое откровение человеколюбия, хотя любить предписывается из общего равнодушия ко всему.

Позитивизм вбирает в себя антиличностные тенденции других идеологий: атеистическое отрицание, материалистическое утверждение, идеалистическую косность и самоуверенность, эмпирическую приземленность, рационалистическое выхолащивание и формализацию. В позитивизме есть и антиперсоналистическая реакция восточной религиозности: индифферентизм и антионтологизм буддизма. Концепция бесконечного научно-технического прогресса ближе духу вечного круговращения бытия, нежели христианскому историзму. Вместе с тем, претендуя на тотальность «позитивизм вырос из научного и философского сознания в бессознательную религию, которая стремится упразднить и заменить собою все бывшие религии» (Д.С.Мережковский).

В позитивизме произошло соединение крайнего рационализма с крайним эмпиризмом. Сегодня неопозитивистская наука по существу отказалась от познания бытия. Лингвистический неопозитивизм, например, утверждает, что философские построения навеяны неясностями в национальных языках, философия и ясность мысли – несовместимы. Метод неопозитивизма, как методологии современной науки, свелся, во-первых, к методу исследования самого метода – языка науки, во-вторых, к верификации – проверке научной осмысленности научных утверждений и их истинности через сравнение с фактами опыта, который, в свою очередь, сводится к переживаниям, ощущениям субъекта, как изначально данному. Переживания же и ощущения субъекта нисколько не даны изначально, но формируются его техническим вооружением – арсеналом естественнонаучных средств. Но позитивистское мировоззрение не осознает того факта, что формирование методов исследования, в конечном итоге, определяется потребительской установкой общества.

Последовательный позитивизм ведет к обессмысливанию общей картины мира и роли человека. Индифферентный позитивизм не декларирует свою систему мировоззрения – это некий настрой ума. Духовная болезнь в человеке развивается незаметно для него, нравственные грани личности разлагаются под безобидными формами мысли и поведения. Научно-техническая цивилизация как детище позитивистской идеологии усыпляет предоставляемым ею комфортом духовную активность и ответственность человека, подводит человечество к перспективам глобального самоуничтожения.

Постмодернизм – следующая после позитивизма стадия игрового сознания. Это – идеология постиндустриального или информационного общества, отрицающая духовные реальности, атомизирующая жизнь и хаотизирующая историю, отвергающая всякое целеполагание, стремящаяся все свести к бессмысленному множеству языковых игр: чем произвольнее деятельность, тем она ценнее. В полемике с просвещенческим культом разума постмодернизм отрицает всякий разумный подход к реальности. Можно сказать, что постмодернизм додумал-таки до конца выводы из нирванической метафизики буддизма: если реальность сводится к бесконечным вспышкам преходящих элементов, то бессмысленно говорить о каком-либо смысле, нравственности, цели. С позиций всеобщей изменчивости и случайности девальвируются основные категории разума: реальность, истина, человек, история, знание, философия, язык. Любое явление есть продукт времени и случая. Реальность сводится к языковой, текстовой модели, поддающейся бесконечным изменениям и интерпретациям. Вопрос об объективной истине бессмысленен, ибо всякая истина представляет собой лингвистическую, историческую либо социальную конструкцию, которая, в свою очередь, является интерпретацией предшествующих конструкций. Не существует и универсальных критериев, дающих возможность отличить истину от не-истины, прекрасное от безобразного, добро от зла, возвышенное от низменного.

Человек децентрируется – не является автономным, самосознающим индивидом, не обладает каким-либо «я», в нем культивируется множественность «я». Личность деперсонализируется, стирается, сводится к машине желаний, бессознательным импульсам агрессии и насилия, проявления которых и устанавливают так называемый человеческий порядок. История представляет собой хаос случайных событий, не связанных между собой и не подчиняющихся какой-либо логике и последовательности. Поэтому история не имеет никакой цели и завершенности, это – открытое пространство бесконечных изменений и их интерпретаций. Любая попытка увидеть в истории некое единство, смысл, систематичность, необходимость, непротиворечивость – объявляется актом насилия и подавления универсальной плюралистичности, беспорядка, изменчивости. Философии нет и не может быть в бесконечном множестве равнозначных текстов. В любом тексте все, что напоминает осмысленный образ, что является самотождественным и самодостаточным – разлагается фрагментацией, дроблением, хаотизацией в процессе бесконечной плюралистической игры, в поисках все новых оппозиций, противопоставлений, деталей, нюансов, парадоксов, неорганичных умозаключений. Язык не является нейтральным посредником между мышлением и реальностью, реальность никак не отражается в языке. И язык, и реальность сводятся к тексту, письму; всеобщая текстуализация реальности представляет из себя бесконечное множество повторений-замещений-дополнений по «законам» бессмысленной игры, бытие тотально забалтывается. Для обессмысливания всякого текста навязывается принцип преднамеренного повествовательного хаоса. Впрямую признается инфернальная заданность такой установки: «Текст… в противоположность произведению, мог бы избрать своим девизом слова одержимого бесами (Евангелие от Марка, 5,9): «Легион имя мне, потому что нас много». Текст противостоит произведению своей множественной, бесовской текстурой, что способно повлечь за собой глубокие перемены в чтении» (Ролан Барт).

В противоположность древнему мифологическому символу мироздания – мировому дереву – символом постмодернистского космоса является ризома, которая представляет собой корневище, траву, не имеющую центра и хаотически расползающуюся во все стороны. Вместо корневого, древовидного навязывается плоскостное, децентрализованное, лишенное глубины пространство, мышление, текст, – постмодернисты уверяют, что мир потерял свой стержень. В обществе ниспровергаются всякие традиции, авторитеты, легитимности, законы, условности. В искусстве постмодернизма культивируются все способы разложения истины, добра, красоты: неопределенность, двусмысленность, фрагментарность, поверхностность, ирреалистичность, гипертрофированная ирония, парадокс, мутация жанров; уравниваются значения фактического и фиктивного, высокого и низкого, развенчиваются каноны; господствует атмосфера карнавализации – культ дикого беспорядка, надругательства над возвышенным, осмеяния всех норм… Постмодернизм декларирует, что творческие потенции культуры исчерпаны, и не остается ничего иного, как тиражировать уже однажды созданное. Это удобная идеология для посредственности и оправдания творческого бесплодия, почему ее апологетами являются производители масскультуры. Если модернизм воинственно антитрадиционален и антинормативен во имя утверждения нетрадиционного смысла, языка, образа, авангардной нормы, то постмодернизм тотально отвергает не только традицию, но и возможность всякой осмысленности и нормативности. Если модернизм утверждает новое мировоззрение в противовес традиционным, то постмодернизм отрицает возможность самого мировоззрения в радикальном плюрализме идейных моделей. Если позитивизм определял научное мировоззрение, модернизм – в основном настроение культурного творчества, то дух постмодернизма тотально императивен – он претендует быть не только стилем культуры, но и стилем жизни.

Мы видим, что постмодернизм – это трансляция позитивистской модальности в культуру. В свою очередь, и то, и другое – это нирванизация бытия на западной почве, с замещением восточного космического пессимизма – западным небытийным оптимизмом. Диктат этого новомнения допускает крайне утрированные проявления: истина имеет право представляться только в карикатурном виде, а бессмысленность – в апофеозе самоутверждения. Для расслабленного ума постмодерниста всякое осмысленное суждение воспринимается на чувственном уровне как скучное, серое, а потому тотально не интересное, а на интеллектуальном уровне как враждебное и опасное, и потому подлежащее тотальной девальвации и осквернению. Те немногие, кто в этой атмосфере решаются говорить о вечных ценностях, как-то стесняются делать это от души, и вещают с позиций неких авторитетов о неких диктующих идолах; здесь неприлично искреннее личное духовное свидетельство. На секуляризованном краю культивируется обратное: здесь в почете индивидуальное разнуздание – чем низменнее проявление, тем оригинальнее и авторитетнее. Либо о божественном как о казарме для духовной муштры или холодном истукане, либо Бога нет и все позволено.

Виктор Аксючиц

25 октября 2012 г.

Подпишитесь на рассылку Православие.Ru

Рассылка выходит два раза в неделю:

  • В воскресенье — православный календарь на предстоящую неделю.
  • В четверг — лучшие тематические подборки, истории читателей портала, новые книги издательства Сретенского монастыря.
  • Специальная рассылка к большим праздникам.
Храм Новомученников Церкви Русской. Внести лепту
Смотри также
Андеграунд как новый истеблишмент Андеграунд как новый истеблишмент
Олеся Николаева
Одной из особенностей постсоветской эпохи являются изменение статуса массовой культуры и ее поистине колонизаторская экспансия. Массовая культура существовала и в советские времена, но занимала «низовую» нишу. Однако, в силу общественных тенденций и новых технологий СМИ, она получила колоссальное распространение, диктуя обществу свой язык и навязывая свои стереотипы сознания. Фактически она сделалась нашей средой обитания.
Культурология кощунства Культурология кощунства
Аркадий Малер
Идея возможной “актуализации” традиционных религиозных смыслов через придание им постмодернистских форм обсуждается с того момента, как появилось само слово “постмодерн”. В самом общем виде эта идея основана на представлении о том, что поскольку неотъемлемым признаком эпохи Модерна была последовательная секуляризация, то ситуация Постмодерна неизбежно влечет за собой десекуляризацию и возвращение к традиционному религиозному сознанию
Антиискусство. Записки очевидца.
Часть 1. Малевич
Антиискусство. Записки очевидца.
Часть 1. Малевич

Андрей Яхнин
Последним визуальным провозвестником супрематической революции Малевича стала его серия живописных работ из крестьянской жизни. В этих картинах изображены страшные человекоподобные существа с белыми пятнами вместо лиц. Изображения полны темного магического символизма, и поскольку лик – это то, что связывает его – как образ – с первообразом, подобное «обезличивание» сродни духовному убийству.