Тысячелетняя твердыня. Часть 1

1150-летию Смоленска посвящается

Командировка в Смоленск

Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в Бога не верящих внуков своих.

К. Симонов

Я приехал в Смоленск по делу, в командировку. К стыду своему признаюсь, что прожив полвека в Москве, объездив Россию от Санкт-Петербурга до Петропавловска-Камчатского, я впервые оказался в Смоленске. Сколько раз проезжал я мимо него, глядя из окна поезда, не видя ничего кроме вокзала и близ стоящих зданий… И вот, наконец, я здесь по-настоящему.

Смоленский кремль
Смоленский кремль
    

Много раз, читая о старинных и более близких нам событиях русской истории, я замечал, что Смоленск оказывался в самой их гуще. Но все эти яркие, кровавые и героические события не обретали в моей душе зримого образа реального города, его улиц, жителей, памятников, храмов… Он оставался для меня чужим – «литературным», «летописным» городом из книг, учебников и путеводителей. И вот наконец выдалась возможность приехать и увидеть все самому, пройти по его мостовым, коснуться рукою его камней, вдохнуть воздух его славы, поклониться честным могилам и святым церквям…

Когда я приехал в Смоленск, стоял конец сентября, дождливый и холодный. Временами выглядывало солнце – ненадолго, словно возвращалось лето, но потом его опять закрывали тучи, снова начинал моросить мелкий противный дождик…

Первым делом я пришел в Лопатинский сад – городской парк, разбитый на месте Королевского бастиона – земляного вала, возведенного в проломе кирпичной крепостной стены, опоясывающей город с XVI века. Замкнутый в плане бастион с внутренней стороны стены когда-то окаймлял широкий ров, превращенный теперь в городской пруд для езды на водных велосипедах.

Пока я осматривал и фотографировал скромный памятник генерал-майору Антону Антоновичу Скалону, погибшему 5 августа 1812 года при обороне Смоленска, мимо меня к мосту через пруд успели поочередно пройти несколько свадебных процессий: счастливые молодые пары в сопровождении веселых друзей. «Наверное, в Смоленске так принято, – решил я. – В день свадьбы все приезжают сюда».

Смоленск. Горбатый мост
Смоленск. Горбатый мост
    

По новомодному обычаю, замеченному мною в столице и других русских городах, перекинутый через ров пешеходный мостик превратился в место паломничества новобрачных, которые увешали его перила большими и маленькими «замками счастья». Их крепость и неразъемность в сочетании с именами молодоженов на них должны, видимо, символизировать прочность и нерушимость брачных уз – зыбкую надежду современного человека хоть как-то предохранить от развала слабеющий институт брака.

Давно уже канули в лету те времена, когда, стоя под венцом, новобрачные пред Богом и людьми обещали друг другу верность до гроба и за гробом и действительно держали свое слово. «Господи Боже наш, славою и честью, венчай их», – воздев руки горе, трижды призывал на них благодать Святого Духа служитель Божий, навеки соединяя дотоле две отдельных судьбы в одну, а тела – «в плоть едину». Некогда ковчежец освященного церковного вина, поочередно испиваемого женихом и невестой из рук венчающего их священника, действительно становился символической чашей не только их общих радостей, но и испытаний, которые они достойно переносили несмотря ни на что. Труды, скорби и войны могли разлучить их тела, но не души. Ибо «крепка, как смерть, любовь»[1] и ей не подвластна! Примеры?

Портрет Александра Алексеевича Тучкова
Портрет Александра Алексеевича Тучкова
В начале августа 1812 года здесь, на Смоленщине, вместе со своими братьями-генералами сражался шеф Ревельского полка генерал-майор Александр Алексеевич Тучков, или Тучков 4-й, как тогда говорили. Со дня долгожданной свадьбы в 1806 году во всех военных походах Шведской и Финской кампаний (1806–1809) горячо любимого мужа сопровождала его верная супруга Маргарита Тучкова (урожденная Нарышкина).

В 1811 году у них родился сын, но Маргарита все еще оставалась с мужем. К 1812 году Тучков получил в командование 1-ю бригаду знаменитой 3-й дивизии генерал-лейтенанта П.П. Коновницына. По вторжении Бонапарта в Россию Ревельский полк и бригада Тучкова в составе 1-й Западной армии отступали к Смоленску. После сражения при Какувячине (близ Витебска), опасаясь за жену и малютку сына, Александр упросил Маргариту уехать из действующей армии, лишив себя своего ангела-хранителя во плоти, каковым была для него супруга все эти годы. Пока Маргарита с сыном ехала по Смоленской дороге в Москву, Александр Тучков 5 августа защищал Малаховские ворота Смоленска, а потом бился под командованием своего брата Павла, Тучкова 3-го[2], у Валутиной горы (при Лубино) против корпусов Нея, Мюрата и Богарне…

Александр Тучков погиб при Бородино. Его вдова основала там Спасо-Бородинский женский монастырь. После смерти сына приняла монашеский постриг и вскоре стала игуменьей. Кроме дел благотворительности, оказания помощи нуждающимся особенной обязанностью послушниц и монахинь Спасской обители была ежедневная молитва «о вождях и воинах, за веру, царя и Отечество живот свой положивших». Святитель Игнатий (Брянчанинов), посетивший в 1847 году Спасо-Бородинский монастырь, сравнил молитвенный подвиг монахинь обители с подвигом сынов Отечества, выполнивших свой воинский долг на Бородинском поле: «Теперь верные дщери России совершают свой долг: над прахом жертв любви к Отечеству они принесли себя в жертву Богу, приносят непрестанную жертву молитв о себе и о павших в сражении сынах России»[3].

Построенный Маргаритой Тучковой храм Спаса Нерукотворного на Бородинском поле стал не только первым памятником героям Бородинской битвы, но еще и памятником любви и верности всех русских женщин[4].

***

Игумения Мария (Тучкова)
Игумения Мария (Тучкова)
​Да, где-то здесь под Смоленском Маргарита Тучкова впервые за шесть лет супружества рассталась с любимым мужем, чтобы вновь встретиться с ним через 40 лет уже в вечных обителях. Верность и любовь к Богу, к супругу, родной земле – вот идеалы русской души на протяжении многовековой истории России… Теперь брак стал регистрацией, а венчание – красивым обычаем, накладывающим на человека не больше ответственности и обязательств, чем замок на перила моста: висит себе и висит, ничего ни от кого не требует. Никогда до конца не умиравшая в нас вера наших языческих предков в первобытную магию воздействия на человека символических действий по подобию и переносу значения питает старые и творит новые обычаи, не давая утвердиться в сердце истинной вере в Творца неба и земли и принять на себя добровольную обязанность жить по Его заповедям, запрещающим разлучать то, что сочетал Он Сам руками и устами Своего служителя.

«С годами ты все больше становишься занудой и брюзгой, – говорю я себе, фотографируя пришедшую на мост очередную свадьбу. – Порадуйся за них. Они так молоды и счастливы… Сейчас им верится, что вся их жизнь будет так же наполнена нежностью, легкостью и радостью, как играет воздушными пузырьками шампанское в их пластмассовых стаканчиках. Им верится, что “горько” бывает только на словах, это лишь пожелание веселых друзей, чтобы дольше и слаще был поцелуй…»

Маленький мальчик в аккуратном костюме и белой рубашке, скучающий среди пьющей, целующейся и кричащей компании взрослых, хватается за перила руками и, перегнувшись, с интересом разглядывает зеленую воду пруда.

Через шумную веселую толпу на мосту пробираются две старушки и, выбравшись на гребень моста, начинают спускаться по его мокрой горбатой спине, держась руками за перила и сторожко переставляя свои дряхлеющие ноги.

– Отродясь такого обычая не видала, – говорит одна.

– Да уж, это всё потому, что все из деревень в город подались, – отвечает ей другая.

– Замков-то, замков-то сколь навесили, это ж страсть. Хоть в магазин не ходи…

– Ключей только нет, – в тон ей добавляю я, когда они поравнялись со мной. – А без них ни снять, ни взять. Пропадает добро-то…

Старушка лучезарно улыбается, признав во мне своего союзника.

– Если только отмычки подобрать… – скрыто иронизирую я.

– И то верно, отмычки… – кивает она.

    

Дались же нам эти замки. Старость не в радость, а в зависть. Завидует, завидует молодым – их брызжущему здоровью, радости, будущему, которого старость уже лишена. Да-а, «Всё в прошлом» – великая картина кисти негромкого мастера – Василия Макарова: заколоченный досками полуразвалившийся барский дом, сухие деревья, сидящая в кресле у крыльца избенки престарелая барыня в белом чепце да еще крепкая верная ей служанка с вязаньем в руках. Такова жизнь. Молодость проходит. Старость неизбежна. Остается память – о прошлом, о добром, о славном… И об ошибках, грехах и упущенных возможностях, к сожалению, тоже.

Что ж это я опять за свое… Да пусть себе молодые веселятся, вешают свои замки… Мешают они что ли кому? Лишь бы жили дружно и мирно, рожали да растили здоровых детишек (вон бегают на перегонки по аллее, готовятся к завтрашнему забегу в честь «Дня города»). Лишь бы в конце жизни могли сказать о них, что «жили они долго и счастливо и умерли в один день», как писали в старинных романах.

Я оставил молодых и, перейдя мост, подошел к памятнику защитникам Смоленска.

Август 1812-го

Пройдут времена; лета обратятся в столетия, и настанет опять для некоего из царств земных период решительный, подобный тому, который ныне покрыл Россию пеплом, кровью и славой.

Ф.Н. Глинка. Письма русского офицера

Смоленск. Памятник 1812 г. Фото: С.М. Прокудин-Горский, 1912 г.
Смоленск. Памятник 1812 г. Фото: С.М. Прокудин-Горский, 1912 г.
Черный чугунный монумент в виде вытянутого ввысь шатрового храма, увенчанного «луковицей» и золотым крестом, напомнил мне колонну на Куликовом поле. На цоколе я увидел рельеф с изображением плана Смоленского сражения: окруженный французскими войсками город, словно подковой прижатый ими к левому берегу Днепра, и лаконичная надпись: «Сражение под Смоленском 4 и 5 августа 1812 года»[5].

«Русских генералов: убито 2, ранен 1, воинов выбыло из строя до 9600, – читаю я скупые строки на памятнике. – Неприятеля: генералов убит 1, ранено 3, воинов выбыло из строя до 20 000».

Числа почти ничего не говорят ни уму ни сердцу. Статистика бесстрастна. За ней трудно увидеть реальных людей – их чувства: боль, страдание, страх или восторг, вдохновение и ярость боя… Поэтому хорошо, что есть воспоминания очевидцев, труды историков, книги писателей, которые хотя бы пытаются передать нам непередаваемое, нами непережитое... Благодаря им с детских лет живет во мне благоговение и преклонение перед подвигом русских солдат 1812 года. То, что я узнал много лет спустя, расцветило детскую картину новыми красками – славными и страшными.

Летом 1812 года две разъединенные русские армии долго, но в полном порядке отступали перед превосходящими силами противника. В обеих армиях этим были недовольны многие. Ползли слухи об измене высшего командования, в котором-де одни «немцы», а русских почти нет. Может, еще и поэтому к арьергардным боям и солдаты, и офицеры относились с таким рвением и жаждой самопожертвования. Однажды 4-й пехотный корпус генерала А.И. Остермана-Толстого из 1-й Западной армии Барклая де Толли прикрывал дорогу на Витебск и целый день сдерживал наступление французской армии под селением Островно. Графу Остерману доложили, что некоторые полки понесли тяжелые потери от неприятельской картечи, и спросили, что он прикажет делать: «Ничего не делать, – ответил он. – Стоять и умирать!»[6] Это не было героизмом за чужой счет: в 1812 году генералы часто ходили в штыковую атаку наравне с рядовыми солдатами и так же получали ранения или погибали от вражеского штыка, пули или ядра (позже, в 1813 году, в бою под Кульмом, Остерману ядром оторвало руку, и он мужественно перенес ее ампутацию, причем без обезболивания, которого в то время еще не изобрели). Благодаря своим словам Остерман-Толстой приобрел тогда широкую известность в русской армии.

Тому, как отступали русские армии, удивлялись даже враги. Под Витебском французы заняли оставленный русскими войсками лагерь, и адъютант Наполеона Сегюр, поражаясь царившему там порядку и чистоте, записал: «В их поражении было как будто больше порядка, чем в нашей победе! Побежденные, убегая от нас, они давали нам урок! Но победители никогда не извлекают пользу из таких уроков – может быть, потому, что в счастье они относятся к ним с пренебрежением и ждут несчастья, чтобы исправиться…»[7]

Отступая с тяжелыми боями вглубь России, две русские армии смогли соединиться лишь под Смоленском. После арьергардных боев 27-й пехотной дивизии генерала Д.П. Неверовского под Красным 2 августа и тяжелейшей обороны Смоленска под руководством генерала Раевского в течение всего дня 4 августа настал день предпразднования Преображения Господня.

5 августа

Вечером 4 августа Баркалай-де-Толли и Багратион, видя приготовления Наполеона к генеральному сражению и сознавая, что последний может обойти их с левого фланга и перерезать дорогу на Дорогобуж и Ельню, отсекая их от Москвы и южных губерний (источника резервов и снабжения русской армии), принимают решение, что 2-я армия переходит на Московскую дорогу для ее защиты от французов. При этом Багратион надеялся и просил Барклая отстаивать Смоленск до последней крайности.

    

В ночь с 4 на 5 августа 7-й корпус генерал-лейтенанта Раевского был заменен 6-м корпусом генерала от инфантерии Дохтурова, которому дополнительно придали 3-ю дивизию Коновницына, а также оставили 27-ю дивизию Неверовского и 6-й егерский полк 12-й дивизии Колюбакина из корпуса Раевского[8]. Солдаты из сменяемых полков не хотели уходить и «просили оставить их драться, уверяя, что они не устали»[9]. В эти дни сам Дохтуров был еще слаб после перенесенной недавно болезни, поэтому Барклай прислал спросить его, позволит ли ему здоровье возглавить оборону Смоленска, на что тот сказал: «Если умереть мне, так лучше на поле чести, нежели бесславно на кровати»[10].

К утру 5 августа численность войск, оборонявших Смоленск, была доведена до 25 тысяч[11]. Войска разместили резервы под прикрытием крепостных стен, русская артиллерия заняла земляные бастионы перед стенами крепости. На высотах правого берега Днепра для поддержки обороны были установлены сильные батареи: город на левом берегу прекрасно просматривался с высот другого берега. Корпус Раевского направился на соединение с армией Багратиона, стоявшей на Московской дороге. 1-я армия Барклая осталась защищать город.

Уже к концу дня 4 августа французская армия полукольцом расположилась вокруг Смоленска. От Красненского предместья ниже города по течению Днепра до Рачевки вверх по реке были развернуты пехотные дивизии из корпусов Нея, Даву и Понятовского. Далее кавалерийские корпуса Мюрата. В резерве стояла гвардия. Численность названных войск – 140 тысяч. Корпус вице-короля Евгения Богарне[12] позади всех между Корытнею и Красным прикрывал тыл. Корпус Жюно, назначенный для поддержки Понятовского, сбился с пути и прибыл к Смоленску лишь вечером 5 августа[13].

На правом фланге Дохтуров поставил 24-ю дивизию Лихачева, 7-ю дивизию Капцевича на левом фланге, 27-я дивизия Неверовского осталась в Раченском предместье, а 3-я дивизия Коновницына – в резерве.

До 3 часов по полудни 5 августа бой ограничивался перестрелкой: Наполеон надеялся выманить русскую армию на генеральное сражение на левом берегу Днепра, но осторожный Барклай-де-Толли «не вступил в решительное сражение для спасения Смоленска, а отдал его в жертву дорогою ценою»[14].

Сегюр вспоминал, что «5 августа, на рассвете, Наполеон проснулся с надеждой увидеть русскую армию перед собой, но поле битвы, приготовленное им, оставалось пустынным, и, тем не менее, он упорствовал в своем заблуждении». Когда Наполеону сообщили об отходе русской армии по Московской дороге, он сам было поскакал к Шеинову острогу убедиться в этом, но, по свидетельству Сегюра, «проехав несколько верст, он утомился и вернулся»[15]. Французы попытались было найти брод, чтобы часть их армии перешла Днепр и отрезала отступление русского арьергарда, защищавшего Смоленск. «Но кавалеристы, посланные отыскивать брод, проехали две мили и ничего не нашли; они только утопили нескольких лошадей. Между тем существовал широкий и удобный брод всего в одной мили расстояния над городом!» – сокрушался потом Сегюр.[16]. После этого Наполеон «стал смотреть на Смоленск лишь как на проход (через Днепр. – В.Н.), которым надо было завладеть силой и притом немедленно». Мюрат возражал ему и уговаривал отказаться от штурма, но Наполеон был непреклонен. В середине дня 5 августа «был отдан приказ начать общий приступ»[17]: Ней шел вдоль Днепра на правый фланг русских – Красненское предместье, Даву – в центр – на Мстиславское предместье и Малаховские ворота, Понятовский с поляками – на Раченку и Никольское предместье (левый фланг русских).

    

Французы шли на битву из любви к обожаемому императору (желая удачным штурмом сделать ему подарок ко дню рождения), русские – из любви к Отечеству, родной земле, ее святыням, поругаемым врагом. В бою это внутреннее чувство оборачивалось во вне своей противоположной стороной – яростью и ненавистью к тем, кто противостоял предмету их любви.

Истомленные бесконечным отступлением русские солдаты под Смоленском так жаждали боя, что командиры не могли их сдержать, – те самовольно бросались в штыковую атаку, несмотря на приказ не покидать рубеж обороны. Особенно этим отличались полки 24-й дивизии Лихачева, сформированные из сибиряков, в первый раз дравшихся с французами[18]. Вот показания сухого, деловитого И.П. Липранди[19]: «С рассветом… началась перестрелка в цепи стрелков, расположенных вне города. Перестрелка эта все более и более усиливалась по мере сгущения французской передовой цепи. В 10 часов приехал Барклай-де-Толли и остановился на террасе Малаховских ворот… Вправо от помянутых ворот за форштатом расположен был Уфимский полк. Там беспрерывно слышны были крики “ура!”, и в то же мгновение огонь усиливался. В числе посланных туда с приказанием: не подаваться вперед из предназначенной черты – был послан и я с подобным же приказанием. Я нашел шефа полка этого генерал-майора Цыбульского в полной форме, верхом в цепи стрелков. Он отвечал, что не в силах удержать порыва людей, которые после нескольких выстрелов с французами, занимающими против них кладбище, без всякой команды бросаются в штыки. В продолжение того времени, что генерал-майор Цыбульский мне говорил это, в цепи раздались “ура֨”. Он начал кричать, даже гнать стрелков своих шпагою назад, но там, где он был, ему повиновались, и в то же самое время в нескольких шагах от него опять слышалось “ура!” и бросались на неприятеля. Одинаково делали и остальные полки этой дивизии… в первый раз здесь сошедшиеся с французами… Ожесточение, с которым войска наши, в особенности пехота, сражались под Смоленском… невыразимо. Нетяжкие раны не замечались до тех пор, пока получившие их не падали от истощения сил и течения крови»[20].

Тем не менее, кавалерийская атака французской дивизии Брюйера опрокинула наших драгун, отошедших за стены через Малаховские ворота, в которых погиб генерал Скалон.

В результате артобстрела батарей Понятовского загорелись Никольское и Раченское предместья. Поляки ворвались туда и дошли до самых крепостных стен, но, не имея лестниц, отступили с большими потерями. В рукопашной схватке был заколот польский генерал Грабовский и ранен генерал Зайончек. В это время Ней захватил Красненское предместье и выстроил дивизию Маршана против Королевского бастиона, но атаковать не решился. Однако главный удар Наполеон направил на Малаховские ворота. Дивизии Морана, Гюдена и Фриана из корпуса Даву захватили Мстиславльское и Рославльское предместья, откуда Капцевич и Коновницын были вынуждены отступить за крепостные стены. При этом у русских в цепи стрелков был убит генерал Балла[21].

Офицер русского полка вспоминал: «Нам приказано шаг за шагом с боем отступать к Малаховским воротам; когда же, по свершении отступления нашего, французы заняли форштат и поместились в домах, из которых стреляли по нас, стоящих на эспланаде, Неверовский приказал уничтожить там засевшего неприятеля и сжечь форштат; охотники, взяв палительные у артиллеристов свечи, подбежали к домам, зажгли оные и в ту же минуту атаковали каждый дом. Французы с поляками, там находившиеся, редко который спасся. Наши солдаты брали в плен некоторых французов, но все поляки были жертвами мщения и презрения»[22].

Интересен взгляд на сражение и с противоположной стороны. «Наш полк получает приказ от маршала Даву идти вперед и нападать, – пишет француз Франсуа. – Мы теряем много людей, строясь к сражению под пальбою пушек русских; но мертвые на своем месте, так как мы находимся на кладбище… Мы стоим на небольшом расстоянии от города, и потому наш полк обстреливается не только орудиями с вала, но еще пушками с башни, которые нас сильно терзают… В три часа орудия установлены по всей линии и выпускают адский огонь. В четыре часа начинается жаркая пальба по предместьям. В пять часов мы отталкиваем неприятеля, идем в штыки, добираемся до прикрытого пути. Тогда битва делается ужасною. Несмотря на убийственный огонь русской артиллерии, мы захватываем укрепленные предместья, действуя все штыками, доходя даже до самого жерла пушек»[23].

Не менее красноречив и барон Денье[24]: «Стены города были снабжены большим количеством орудий, но самый сильный и уничтожающий огонь шел с батарей, поставленных русскими на высотах внутри города. Император сам поставил нашу артиллерию на позиции, и атака началась. Неприятель, силы которого совершенно не убывали, оказал упорное сопротивление геройским усилиям наших солдат. Их гранаты и картечь опустошали наши ряды, и русские, то нападая, то отступая, отстаивали шаг за шагом каждую пядь земли до тех пор, пока уже к вечеру они быстрым натиском не были отброшены к стенам города»[25].

«5 числа, с ранней зари до позднего вечера, 12 часов продолжалось сражение перед стенами, на стенах и за стенами Смоленска, – писал участник боев. – Русские не уступали ни на шаг места; дрались как львы. Французы, или, лучше сказать, поляки, в бешеном исступлении лезли на стены, ломились в ворота, бросались на валы и в бесчисленных рядах теснились около города по ту сторону Днепра»[26]. Другой очевидец записал в дневнике: «Я видел храброго генерала Дохтурова в самом опасном месте под сильным перекрестным огнем в воротах Смоленска. Улицы предместья были запружены трупами, меховыми шапками французских гренадер и разными частями вооружения. Это было наглядное свидетельство того, что неприятель несколько раз врывался в предместье и каждый раз был откинут нашими войсками»[27].

Русские войска несли большие потери. Офицер 50-го егерского полка Н.И. Андреев, по обязанностям адъютанта бывавший и в городе, и в предместье, вспоминал этот день: «Баталион убавился более половины. Два ротные командира наповал были убиты; один из них убит возле своего дома, поручик Кунцевич, двое тяжело ранены, а прочих офицеров со мною на лицо из 21 оставалось 8… Первый день приступа неприятеля по большой части все были поляки и итальянцы; но на второй всех племен. Зрелище ужасное! Город горит, людей бьют, крик, стон, стукотня и трескотня с пожаром…» Бывали, конечно, и курьезы. «Я, проводя последний день в стрелках, был удивлен по возвращении на место к баталиону: опустя руку в карман и вынув табакерку, заметил, что она разбита в дребезги, над карманом пробито. Осмотрел лошадь и нашел сзади в седле пулю, завязшую в обруче железном…»[28].

А.Ю. Аверьянов. Сражение за Смоленск
А.Ю. Аверьянов. Сражение за Смоленск
    

​Около 5 часов пополудни наступила наиболее страшная минута для защитников Смоленска. Войска корпуса Даву при содействии поляков Понятовского повели настойчивый приступ против Малаховских ворот, переходя через сухой ров и оттесняя русских в город. Дохтуров запросил подкрепления у Барклая, который ответил, что от его «мужества зависит сохранение всей армии», и прислал 4-ю пехотную дивизию принца Евгения Вюртембергского[29] и лейб-гвардии Егерский полк.

Когда они переправились через реку и вошли в город, их взору открылась ужасная картина. Снаряды французских орудий, попадая в крепостные зубцы, разбивали их и поражали осколками камней стоявших за стеной солдат. Ядра и гранаты разрушали и поджигали городские строения, в основном деревянные, попадали в стоявшие на улицах и площадях воинские колонны, убивали горожан. Располагаясь за крепостными стенами и не участвуя в боевых действиях, войска, тем не менее, несли тяжелые потери. По городу шли толпы раненых. «Тысячи страдальцев с разрубленными лицами, с истерзанными членами, которых путь обозначен струями крови, наполняли улицы между пылающими строениями, а неприятельские ядра и гранаты, поражая искавших спасения и устилая город их трупами, увеличивали общее смятение»[30].

«Принц Евгений с Егерским полком и Коновницын с частью своей дивизии кинулись на врага, приступавшего к Малаховым воротам, и опрокинули его ряды. В этом месте продолжался жесточайший бой. Прислуга и лошади стоявших там наших четырех орудий были истребляемы и сменяемы несколько раз. Немногие из бывших с Коновницыным остались невредимы. Сам он был ранен пулей в руку, но не оставил сражения и даже не позволил сделать себе перевязку до окончания боя. Принц Евгений с егерями отбил у французов прикрытый путь. Атаки поляков в Раченке также были отбиты»[31].

Д.В. Душенкевич в воспоминаниях описывает, по-видимому, этот же момент боя: «Сражение повсюду усиливалось более и более; за уничтожением форштата французы пытались открытою силою – дистанционными колоннами, беглым маршем стройно подведенными, – атаковать наши ворота, но общий голос “Ребята, в штыки! Ура!” опрометью поворотил французских удальцов за сгоревший форштат, в овраги, там находившиеся, после чего они начали бомбардировать город, а нам велено взобраться на стены, оный окружающие»[32].

К вечеру французы в целом овладели предместьями Смоленска, но не могли продвинуться дальше старой крепостной стены. Как пишет Сегюр, русские «были внезапно отброшены назад, за свои стены, и все, кто не хотел укрыться туда, погибли. Однако, идя на приступ, наши атакующие колонны оставили длинный и широкий кровавый след – массу раненых и убитых. Один батальон, стоявший флангом к русским батареям, потерял целый ряд одного из своих взводов: одно ядро сразу уложило 24 человека»[33]. Оценивая штурм Смоленска, Сегюр с грустью замечает, что «ошибка Нея, накануне сделанная одним из его батальонов, по приказанию Наполеона теперь была повторена целой армией. Но первая обошлась французам в 300–400 человек, вторая – в 5–6 тысяч!»[34].

Видя безрезультатность всех усилий взять Смоленск приступом, Наполеон приказал батареям усилить обстрел города. Более ста орудий несколько часов бомбардировали Смоленск разрывными снарядами, сея разрушения и распространяя пожары. Что при этом творилось в самом городе, можно себе представить по впечатлениям участников его обороны.

«Какому ужасному смятению внутри стен был я свидетель: жители, прежде надеявшиеся отражения неприятеля, оставались в городе, но сегодняшнею жестокою усиленною атакою убедились, что завтра город не будет наш. В слезах отчаяния кидались в храм Божией Матери, там молятся на коленях, потом спешат домой, берут рыдающие семейства, оставляя жилища свои, и в расстройстве крайнем отправляются через мост. Сколько слез! Сколько стонов и нещастий, наконец сколько жертв и крови!!!»[35].

«Наполеон приказал жечь город, которого никак не мог взять грудью, – пишет другой очевидец. – Злодеи тотчас исполнили приказ изверга. Тучи бомб, гранат и чиненных ядер полетели на дома, башни, магазины, церкви. И дома, церкви и башни обнялись пламенем – и все, что может гореть, – запылало!.. Опламененные окрестности, густой разноцветный дым, багровые зори, треск разрывающихся бомб, гром пушек, кипящая ружейная пальба, стук барабанов, вопль старцев, стоны жен и детей, целый народ, падающий на колени с возведенными к небу руками, – вот что представлялось нашим глазам, что поражало слух и что раздирало сердце!.. Толпа жителей бежала от огня, полки русские шли в огонь; одни спасали жизнь, другие несли ее на жертву. Длинный ряд подвод тянулся с ранеными…»[36].

Попытки французов сделать в крепостной стене пролом с помощью артиллерийского обстрела не увенчались успехом. «Ничего нельзя было сделать, – пишет А.А. Жомини. – Около самого города, который неприятель мужественно защищал, Наполеон велел собрать всю запасную артиллерию, чтобы пробить брешь в стене, но напрасная попытка: ядра застревали в этих огромных каменных стенах, не производя им никакого ущерба»[37].

С хорошим запасом строили наши предки, если 12-фунтовые французские пушки с близкой дистанции оказались бессильны против стен, которые за 200 лет до того возвел Федор Конь.

«Мы с трудом взобрались на стены по обрушенным самим временем ходам, – вспоминал участник боев, – заняли все бойницы и какую величественно-грозную картину обозревали! Начинало вечереть, пыл сражения вокруг не укрощался; превращенный в пепел форштат, как пламенное озеро, разделял нас от французских полчищ, густо обнявших и почти непрестанно порывающихся занять Смоленск; во многих местах пылал уже древний город, а догорающие башни стен его с треском и шумом сильным валились на нас, окружавших оные. Поистине виды жалостные со всех сторон поражали глаза и сердце россиян»[38].

Перед Смоленском 5 августа 1812 г., 10 часов вечера. Христиан Вильгельм Фабер дю Фор
Перед Смоленском 5 августа 1812 г., 10 часов вечера. Христиан Вильгельм Фабер дю Фор
    

В 7 часов вечера был предпринят еще один штурм, но и он был отбит. В 9 часов канонада смолкла на всех пунктах обороны[39]. Французы потеряли не менее 8–10 тысяч человек[40]. Смоленск и мост через Днепр оставались в русских руках. По донесениям Барклая, за этот день русские потеряли 4 тысячи человек[41].

«В глубокие сумерки вынесли из города икону Смоленской Божией Матери. Унылый звон колоколов, сливаясь с треском распадающихся зданий и громом сражений, сопровождал печальное шествие это. Блеск пожаров освещал его. Между тем черно-багровое облако дыма засело над городом, и ночь присоединила темноту к мраку и ужас к ужасу. Смятение людей было так велико, что многие выбегали полунагими и матери теряли детей своих. Казаки вывозили на седлах младенцев из мест, где свирепствовал ад. Наполеон отдал приказ, чтоб Смоленск взят был непременно 5 числа; однако ж русские отстояли его грудью, и 5 числа город не был взят… Теперь Смоленск есть огромная груда пепла; окрестности его – суть окрестности Везувия после извержения»[42].

Богданович пишет: «В сумерки чудотворный образ Смоленской Божией Матери был вынесен из города и вручен войскам как священный залог победоносного возвращения их в древний город, обреченный временно в жертву»[43].

В ночь на 6 августа войска 1-й Западной армии, находившиеся непосредственно за Смоленском на правом берегу Днепра, отошли на позицию по обе стороны Пореченской дороги. В то же время русские войска, оборонявшие Смоленск, покинули пылающий город. Ожесточение солдат было так велико, что они не хотели исполнять приказ об отступлении. В 4 часа утра последними оставили город дивизии Коновницына и принца Евгения Вюртембергского. Они развели плавучие мосты и сожгли постоянный[44]. Егеря заняли Петербургское предместье[45] и, ведя перестрелку, не пускали французов на правый берег Днепра.

(Продолжение следует.)

Владимир Немыченков

16 августа 2013 г.

Православие.Ru рассчитывает на Вашу помощь!
Смотри также
Памяти одного героя 1812 года Памяти одного героя 1812 года
В. Немыченков
Памяти одного героя 1812 года Памяти одного героя 1812 года
Владимир Немыченков
Наполеоновские офицеры свидетельствуют: среди русских стрелков один в особенности выделялся своей отвагой и стойкостью; его не могли заставить молчать даже действием одного специально против него назначенного орудия.
«Донесите Наполеону, что под рукою палача буду молиться об Александре» «Донесите Наполеону, что под рукою палача буду молиться об Александре»
Сретенский монастырь в войне 1812 года
Иеромонах Иоанн (Лудищев)
Священник Сретенского монастыря, верный своему Государю и правилам совести, во всех молитвах возносил имя Александра. Бонапарт, узнав о сем, послал к нему грозный приказ исключить сие имя из церковных молитв и впредь упоминать в них Наполеона.
«Идол Франции сокрушился о грудь России» «Идол Франции сокрушился о грудь России»
Русские святые об Отечественной войне 1812 года
Ангелина Леонова
196 лет назад произошло вторжение «Великой армии» Наполеона на территорию Российской империи. Тяжелая война унесла тысячи жизней, разорила многие города и села, в том числе древнюю столицу страны – Москву. Конечно, после чудовищных мировых войн XX столетия прежние войны оказываются полустертыми в памяти, как бы отступая на второй план. Однако любая война такого масштаба, как война с Наполеоном, оставляет глубокую рану в душе народа и не должна быть забыта.
Комментарии
Екатерина,21 августа 2015, 19:27
Древний русский город,историей дышит Смоленск,как эта твердыня,эти западные ворота охраняли нашу землю от польского нашествия,крестоносцев,французов,немцев.Слава героям и защитникам Смоленска во все времена!Хочется прикоснуться к святыням Смоленска !Екатерина.!
Василий20 августа 2013, 10:15
Татьяна, это просто традиция.
Анна18 августа 2013, 12:29
Статья сильно устарела.Долго писали.Когда Вы приезжали в Смоленск? Сейчас на мосту нет ни одного замка.
татьяна16 августа 2013, 18:15
Когда люди выполняют языческие обряды, они просят помощи не у Бога, а у нечистого. Так к кому молодожены обращаются, вешая на "вечную Любовь" замки? Напрямую к нечисти. А вот если бы сложился такой благочестивый обычай, после загса ехать в храм и служить молебен на долгую супружескую жизнь, вот тогда-то и можно было бы сказать, что пусть будут счастливы. И хоть бы подумали, что замки не вечные, уже много ржавых замочков висят. И что же, как же их вечная и красивая Любовь? Тоже проржавела уже и ее надо сменить и повесить на новую свадьбу новый замок?
Здесь вы можете оставить к данной статье свой комментарий, не превышающий 700 символов. Все комментарии будут прочитаны редакцией портала Православие.Ru.
Войдите через FaceBook ВКонтакте Яндекс Mail.Ru Google или введите свои данные:
Ваше имя:
Ваш email:
Введите число, напечатанное на картинке

Осталось символов: 700

Подпишитесь на рассылку Православие.Ru

Рассылка выходит два раза в неделю:

  • В воскресенье — православный календарь на предстоящую неделю.
  • Новые книги издательства Сретенского монастыря.
  • Специальная рассылка к большим праздникам.
×