Сокровенный Гоголь: призвание писателя

Александр Моторин

Гоголь. Художник Филипп Москвитин. 2007 (Цветной портрет на фоне Оптинского скита) Гоголь. Художник Филипп Москвитин. 2007 (Цветной портрет на фоне Оптинского скита)
Оптинский старец отец Макарий, по словам другого старца, отца Варсонофия, «предчувствовал приход Гоголя» в обитель словно нечто «необыкновенное»[1]. Сам отец Варсонофий провидел в этой встрече оптинцев с Гоголем прославление мистического начала русской словесности в лице ее главного тогда представителя: «В Евангелии рассказывается, что при приходе еллинов к Иисусу Христу Он возрадовался духом и произнес: “Ныне прославился Сын Человеческий и Бог прославился в Нем”. Так, вероятно, и старец Макарий предчувствовал великое прославление, но не себя, а гениального писателя Николая Васильевича Гоголя»[2].

Точно так же смотрели на творчество Гоголя и близкие ему по духу православные миряне: В.А. Жуковский, П.А. Плетнев, А.О. Смирнова-Россет, Н.М. Языков и другие. В.С. Аксакова заметила, прочитав повесть Гоголя «Рим»: «Такого рода произведения возбуждают удивление не к автору, а к самому творчеству, к этому дару, истинно от Бога посланному человеку; не таинство ли это в самом деле, что человек может так творить»[3]. Представление о творчестве Гоголя как мистическом служении Богу выражено в книге А.М. Бухарева «Три письма к Н.В. Гоголю, писанные в 1848 году архимандритом Феодором» (СПб., 1860).

Впрочем, число приверженцев подобного взгляда всегда было сравнительно невелико. В XX веке этот взгляд получил обоснование и развитие в ряде крупных литературоведческих исследований[4]. Общая для этих работ мысль выражена, например, у В.В. Зеньковского: Гоголь «был пророком православной культуры <…>, то есть переработки проблем культуры в свете Православия»[5].

Такой подход наиболее созвучен взглядам самого писателя на художественное творчество.

Предназначение подлинного искусства – быть «незримой ступенью к христианству», к храму, к обрядовому богослужению.

Гоголь был склонен считать, что предназначение подлинного искусства – быть «незримой ступенью к христианству», к храму, к обрядовому богослужению (6, 56[6]; «Выбранные места из переписки с друзьями»). Эта мысль утверждалась писателем уже в начале творчества. В письме к В.А. Жуковскому от 10 сентября 1831 года он пишет: «Мне кажется, что теперь воздвигается огромное здание чисто русской поэзии, страшные граниты положены в фундамент, и те же самые зодчие выведут и стены, и купол, на славу векам, да покланяются потомки и да имут место, где возносить умиленные молитвы свои» (X, 207)[7]. Ирония здесь романтическая, внушающая, что искусство, конечно, не храм и не замена ему, но искусство – художественное вероисповедание, и оно может сопутствовать храмовому богослужению. Не случайно в «Вечерах на хуторе близ Диканьки», работа над которыми как раз тогда подошла в концу, даны положительные образы воцерковленного художественного служения Богу: иконописец и певчий Вакула, а также дьяк Фома Григорьевич, восхитительно искусно совершающий богослужение.

Н. В. Гоголь у кельи оптинских старцев Н. В. Гоголь у кельи оптинских старцев
    

Мысль о «храме» искусства повторяется и в письме Гоголя к В.Ф. Одоевскому от 15 марта н. ст. 1838 года: «Помнят ли меня мои родные, соединенные со мною святым союзом муз? <…> Но сердце мое все еще болит доныне, когда занесется сюда газетный листок, и напрасно силюсь отыскать в нем знакомое душе имя <…> всё рынок да рынок, презренный холод торговли да ничтожества! Доселе все жила надежда, что снидет Иисус гневный и неумолимый и беспощадным бичом изгонит и очистит святой храм от торга и продажи, да свободнее возлетит святая молитва» (XI, 131).

Позднее, в «Выбранных местах из переписки с друзьями», именно идея искусства-храма определила суждение о лучшем поэте России: «Даже и в те поры, когда метался он сам в чаду страстей, поэзия была для него святыня – точно какой-то храм. Не входил он туда неопрятный и неприбранный; ничего не вносил он туда необдуманного, опрометчивого из собственной жизни своей; не вошла туда нагишом растрепанная действительность» (6, 160).

«…прежде, чем понимать значенье и цель искусства, я уже чувствовал чутьем всей души моей, что оно должно быть свято».

Мысль о «святыне искусства» повторяется и в письме к Жуковскому от 10 января 1848 / 29 декабря 1847 года: «<…> прежде, чем понимать значенье и цель искусства, я уже чувствовал чутьем всей души моей, что оно должно быть свято» (XIV, 33–34).

То, что Гоголь с юности мечтал подчинить свой творческий дар служению Церкви, проявилось не только в образах церковных художников в повестях «Ночь перед Рождеством», «Портрет», но и в его желании поучаствовать в обустройстве церкви в родной Васильевке: «Жаль мне очень, что не могу так скоро сделать плана для иконостаса», – пишет он к матери 15 декабря 1834 года (X, 345).

Воззрения Гоголя на «святыню искусства» относились, в частности, и к театру, к драматургии. Суждения о театре, о его высоком предназначении и зачастую низменных проявлениях Гоголь стал высказывать со времени завершения «Ревизора». В «Петербургской сцене в 1835/36 г.» он утверждает: «Театр великая школа, глубоко <его> назначение. Он целой толпе, целой тысяче народа за одним разом читает живой полезный урок и при блеске торжественного освещения, при громе музыки показывает смешное привычек и пороков, высокотрогательное достоинств и возвышенных чувств человека. Нет, театр не то, что сделали из него теперь» (7, 479). Эта мысль развивается в «Петербургских записках 1836 года». А в «Театральном разъезде после представления новой комедии» (1836–1842) говорится, что высокое театральное искусство (как и всякое высокое искусство слова) – не пустые побасенки, а богодухновенное творчество: «Побасенки!.. О, да пребудут же вечно святы в потомстве имена благосклонно внимавших таким побасенкам: чудный перст Провиденья был неотлучно над главами творцов их» (4, 443).

«Из театра мы сделали игрушку… позабывши, что это такая кафедра, с которой читается разом целой толпе живой урок».

Театр, по Гоголю, «это такая кафедра, с которой можно много сказать миру добра» (6, 54). Подобная мысль высказана еще в «Петербургских записках 1836 года»: «Из театра мы сделали игрушку вроде тех побрякушек, которыми заманивают детей, позабывши, что это такая кафедра, с которой читается разом целой толпе живой урок» (7, 489). Слово «кафедра» здесь намеренно двусмысленно; в более раннем наброске «Петербургская сцена в 1835/36 г.» в соответствующем месте употребляется слово «школа» (7, 479). «Кафедра» (греч. «сиденье») – это не только возвышение для преподавателя в светских учебных заведениях, но и возвышение с креслом для епископа в христианской церкви, с которого произносятся проповеди; означает это слово так же и должность епископа, управляющего епархией (отсюда выражение «кафедральный собор», то есть собор, в котором совершает богослужение местный епископ). В связи с этим и слово «мир» употребляется Гоголем двусмысленно: оно означает не только мироздание, но и «мирян», «прихожан» театра как храма искусства. Таким образом, Гоголь развивает здесь свое излюбленное сближение (но не уравнивание) искусства с храмом и художника со священнослужителем.

Немая сцена из "Ревизора" Немая сцена из "Ревизора"
    

Гоголь не соглашался с общим отрицательным взглядом части духовных лиц на светское искусство. В XIV главе «Выбранных мест…», обращаясь к А.П. Толстому, он замечает: «Вы подкрепляете себя тем, что некоторые вам известные духовные лица восстают против театра <…>» (6, 54). Прежде всего Толстой мог ссылаться на мнение ржевского протоиерея Матвея Константиновского, с которым познакомил и Гоголя и к которому впоследствии писатель относился с большим доверием и уважением, хотя и не вполне разделял его суровую оценку светского, внецерковного искусства. По совету Толстого Гоголь послал «Выбранные места…» отцу Матвею и получил отрицательный отзыв, причем мысли Гоголя о театре вызвали самое резкое возражение священника. Гоголь ответил ему в письме от 9 мая н. ст. 1847 года: «<…> статью о театре я писал не с тем, чтобы приохотить общество к театру, а с тем, чтобы отвадить его от развратной стороны театра, от всякого рода балетных плясавиц и множества самых странных пиес, которые в последнее время стали кучами переводить с французского. Я хотел отвадить от этого указанием на лучшие пиесы и выразил все это таким нелепым и неточным образом, что подал повод вам думать, что я посылаю людей в театр, а не в Церковь. Храни меня Бог от такой мысли! Никогда я не имел ее даже и тогда, когда гораздо меньше чувствовал святыню святых истин. Я только думал, что нельзя отнять совершенно от общества увеселений их, но надобно так распорядиться с ними, чтобы у человека возрождалось само собою желание после увеселения идти к Богу – поблагодарить Его, а не идти к черту – послужить ему» (XIII, 300). Далее в этом письме Гоголь признается, что когда он написал в XIV главе о критиках, не по-христиански строго осуждающих светское художественное творчество и обвиняющих в частности Пушкина в безбожии, то имел в виду прежде всего «издателя журнала “Маяк”, С.А. Бурачка, который, судя по статьям его, должен быть истинно почтенный и верующий человек, но который, однако ж, слишком горячо и без разбора напал на всех наших писателей, утверждая, что они безбожники и деисты» (XIII, 304).

Степан Анисимович Бурачок, одаренный инженер-кораблестроитель, математик, философ, литературный критик, в 1840–1845 годах издавал журнал «Маяк современного просвещения и образованности. Труды ученых и литераторов, русских и иностранных» (с 1842 – «Маяк, журнал современного просвещения, искусства и образованности в духе русской народности»). Проповедовал «Православие, Самодержавие, Народность». В числе сотрудников «Маяка» безымянно выступал Георгий Васильевич Говоров, принявший в 1841 году монашество под именем Феофана и ставший впоследствии (с 1859) епископом и знаменитым Затворником Вышенской пустыни (с 1872). В годы работы Гоголя над «Выбранными местами…» Феофан был бакалавром кафедры нравственного и пастырского богословия Петербургской духовной академии. Он разрабатывал вопросы духовного воспитания и образования подрастающих поколений и печатался в «Христианском чтении» (журнале Петербургской духовной академии), а также в «Маяке». По воззрениям на светское художественное творчество святитель Феофан был ближе к отцу Матвею Константиновскому, чем к Гоголю. В частности, в книге «Что такое духовная жизнь и как на нее настроиться? Письма» (М., 1878) он описывает мирскую жизнь так: «<…> когда мы собираемся, то представляем собой сборище лицедеев. Комедия!»[8]. В этой метафоре проясняется отношение автора к театральному искусству, включая и любимое Гоголем комедийное творчество. Отношение к светской словесности в целом у Феофана такое: «А повести и романы?! Есть и между ними хорошие. Но чтобы узнать, хороши ли они, надо их прочитать, а прочитавши, наберетесь таких историй и образов, что – Боже упаси! Занавозите свою чистенькую головку. После поди – вычищай. Какая же стать накликать на себя такой труд?! Потому, думаю, лучше не читать их. Когда кто из прочитавших благонамеренных людей порекомендует какую повесть, можете прочитать»[9].

Осуждающе взирал на светское художественное творчество и другой современный Гоголю богослов и подвижник (с 1857 – епископ) Игнатий (Брянчанинов)[10]. Даже к «Выбранным местам…» святитель Игнатий отнесся сдержанно отрицательно. Его отзыв-письмо Гоголь получил вместе с письмом П.А. Плетнева, написанным 4/16 апреля 1847 года. Примечательно, что в тот же день 9 мая н. ст., когда Гоголь откликнулся на письмо отца Матвея, он дал ответ и на замечания святителя Игнатия (обращаясь к Плетневу): «Что касается до письма Брянчанинова, то надобно отдать справедливость нашему духовенству за твердое познание догматов. <…> Всё сказано справедливо и всё верно. Но чтобы произнести полный суд моей книге, для этого нужно быть глубокому душеведцу, нужно почувствовать и услышать страданье той половины современного человечества, с которою даже не имеет и случаев сойтись монах; нужно знать не свою жизнь, но жизнь многих. Поэтому никак для меня не удивительно, что им видится в моей книге смешение света со тьмой. Свет для них та сторона, которая им знакома; тьма та сторона, которая им незнакома» (XIII, 305–306). Гоголь имеет в виду строки из письма святителя Игнатия: «<…> есть и у человека врожденное вдохновение, более или менее развитое, происходящее от движения чувств сердечных. Истина отвергает это вдохновение как смешанное, умерщвляет его, чтоб Дух, пришедши, воскресил его в обновленном состоянии. Если же человек прежде очищения Истиною будет руководствоваться своим вдохновением, то он будет издавать для себя и для других не чистый свет, но смешанный, обманчивый, потому что в сердце его живет не простое добро, но добро, смешанное со злом»[11].

Из известных А.П. Толстому «духовных лиц» более других был близок к гоголевскому пониманию художественного творчества митрополит Московский Филарет (в миру Василий Михайлович Дроздов; 1782–1867). Сам митрополит написал несколько вдохновенных лирических стихотворений, проникнутых христианским богомыслием, в том числе «Вечернюю песнь путника» (1820)[12], а также «Не напрасно, не случайно…» (1830) – ответ на стихотворение Пушкина «Дар напрасный, дар случайный…» (1828). Ответ митрополита поэту поначалу распространялся в списках, а затем был обнародован в статье С.А. Бурачка «Видение в царстве духов» (Маяк. 1840. Ч. 10). Не случайно, что в XIV главе «Выбранных мест…» Гоголь, защищая Пушкина от обвинений в неправославности, напомнил, как митрополит Филарет, обратившийся к поэту с лирическим стихотворным посланием, вызвал ответный порыв подлинного христианского вдохновения – стихотворение «В часы забав иль праздной скуки…» (1830).

В своей защите искусства Гоголь исходит из того, что христианство изначально поддерживало всякое почтительное по отношению к Богу творчество как смиренное преумножение дарованных от Бога талантов (соответственно притче Христа: Мф. 25: 14–30). Через творчество, по учению отцов Церкви, осознается «образ Божий в человеке»[13]. В то время, когда Гоголь работал над «Выбранными местами…», подобное воззрение поддерживали Оптинские старцы. Вслед за старцами Макарием и Варсонофием так смотрел на художественное творчество и старец Нектарий[14].

Естественно, что Гоголь различал творчество, отмеченное богопочитанием, и творчество откровенно богоборческое. Что же касается светского творчества, по видимости безотносительного к вопросам веры, то писатель призывал не спешить с осуждением: «<…> точно как будто бы Пушкин непременно обязан был в стихах своих говорить о высших догмах христианских, за которые и сам святитель Церкви принимается не иначе, как с великим страхом, приготовя себя к тому глубочайшей святостью своей жизни» (6, 60).

В повести «Портрет» (1833–1841) Гоголь осмыслил уже пройденную часть своего творческого пути и предсказал дальнейшее – через образ отца художника Б., который был талантливым живописцем, работавшим поначалу без разбору, для всех: и для мирских людей, и для Церкви, упиваясь самой возможностью творчества. Соблазнился этот живописец даже изображением нечистого ростовщика, однако на склоне лет уразумел свое призвание, стал монахом и стяжал истинное божественное вдохновение. Мысли, произносимые его устами, – это мысли самого Гоголя: истинное искусство «звучащей молитвой стремится вечно к Богу» (3, 107); «кто заключил в себе талант, тот чище всех должен быть душою. Другому простится многое, но ему не простится» (3, 108). Черты своего художника Гоголь в дальнейшем отметил в живописце А.А. Иванове, который стремится «изобразить на лицах весь <…> ход обращенья человека ко Христу» и «моленье Богу» (6, 112), проводя при этом «жизнь истинно монашескую» (6, 118) («Выбранные места…»).

«Видит Бог, ничего бы не хотелось сказать, кроме того, что служит к прославленью Его святого имени».

В душе самого Гоголя в последние годы жизни непрестанно звучит моление к Богу: о помощи в творческом служении Ему. 28/16 февраля 1848 года он пишет В.А. Жуковскому: «О! да поможет нам Бог, и тебе и мне, собрать все силы наши на произведенье творений, нами лелеемых во глубине душ наших, в добро земли нашей, и да просветит нас светом разума святого Евангелия Своего!» (XIV, 52). «О, если бы Он не оставил меня ни на минуту и сказал бы мне путь мой! Как бы хотелось сердцу поведать славу Божию! Жду, как манны, орошающего орошенья свыше <…> Видит Бог, ничего бы не хотелось сказать, кроме того, что служит к прославленью Его святого имени. Хотелось бы живо, в живых примерах, показать темной моей братии, живущей в мире, играющей жизнию, как игрушкой, что жизнь – не игрушка», – признается Гоголь отцу Матвею Константиновскому в апреле 1850 года (XIV, 179). И ему же он пишет 28 ноября 1851: «Одна мысль о том, что вы молитесь обо мне, уже поселяет в душу надежду, что Бог удостоит меня поработать Ему лучше, чем как работал доселе, немощный, ленивый и бессильный» (XIV, 259). В письме к В.А. Жуковскому от 22 февраля 1852 года Гоголь также просит молитв о себе: «Помолись обо мне, чтобы работа моя была истинно добросовестна и чтобы я хоть сколько-нибудь был удостоен пропеть гимн красоте небесной» (XIV, 269).

Александр Моторин

6 августа 2014 г.

[1] [Варсонофий, схиархимандрит Оптинского скита]. Беседы… с духовными детьми. СПб., 1991. С. 53.

[2] Там же. С. 53.

[3] См.: Анненкова Е.И. Записки о Гоголе В.С. Аксаковой // Гоголь и русская литература XIX века. Л., 1989. С. 62.

[4] См.: Житецкий И. Гоголь – проповедник и писатель. СПб., 1909; Мочульский К.В. Духовный путь Гоголя. Paris, 1934; Зеньковский В.В. Н.В. Гоголь. Париж, [1961].

[5] Зеньковский В.В. Н.В. Гоголь. С. 28.

[6] При ссылках на издание: Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 9 т. М., 1994 – том и страница в скобках указываются арабскими числами.

[7] Гоголь Н.В. Полн. собр. соч.: В XIV т. [М.; Л.,] 1937–1952. Т. Х. С. 188. Ссылки на это издание указываются в круглых скобках вслед за выдержками; римским числом обозначается том, арабским – страница.

[8] Феофан Затворник, святитель. Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться? Письма. 6-е изд. Л., 1991. С. 10.

[9] Там же. С. 252.

[10] См.: Любомудров А.М. Святитель Игнатий (Брянчанинов) и проблема творчества // Христианство и русская литература. Сб. 2. СПб., 1996. С. 24–31.

[11] Игнатий (Брянчанинов), святитель. Сочинения. Т. 7. Письма. М.: Правило веры, 1993. С. 321.

[12] См. ее истолкование в книге: Иоанн (Снычев), митрополит. Жизнь и деятельность Филарета, митрополита Московского. Тула, 1994. С. 138–139.

[13] См.: Иоанн (Экономцев), игумен. Православие. Византия. Россия. М., 1992. С. 179–181.

[14] См.: Старец Нектарий: Подвиги и чудеса. М., 1994. С. 19–21.

Храм Новомученников Церкви Русской. Внести лепту
Смотри также
Владимир Воропаев: «Современный пастырь обязан знать русскую классическую литературу» Владимир Воропаев: «Современный пастырь обязан знать русскую классическую литературу» Владимир Воропаев: «Современный пастырь обязан знать русскую классическую литературу» Владимир Воропаев: «Современный пастырь обязан знать русскую классическую литературу» Кристина Полякова Нет разделения на светскую и духовную словесность – это единый литературный процесс. Нам навязывают разделение. И русская история неотделима от церковной – это часть Священной истории, ее продолжение. ВРЛ ВРЛ Прот. Андрей Ткачев ВРЛ ВРЛ Протоиерей Андрей Ткачев Великая литература в России это незаконнорожденный плод молчащего духовенства. Если бы не появилась литература (та самая – Великая Русская), то очевидно пришлось бы камням завопить. Или – народу умереть от немоты и неестественности. Третьего не вижу. То, что уже сказано, тянет на предисловие к диссертации. Талант как средство уподобления Творцу Талант как средство уподобления Творцу Слово в Неделю 16-ю по Пятидесятнице Архимандрит Тихон (Шевкунов) Тот, который взял пять талантов, и тот, который взял два таланта, умножили Ему эти таланты в два раза, но Господин ведь их не взял. Ему эти таланты не нужны, Он отдал их опять... А что же Ему нужно? Ему нужно творчество, какое бы оно ни было, потому что эти рабы созданы по Его образу и подобию. (MP3 файл. Продолжительность 16:39 мин. Размер 12 Mb)
Комментарии
Швачунов александр Сергеевич12 мая 2015, 02:00
Гениальный Гоголь-самый актуальный автор сейчас.Очень люблю его Украину и надеюсь [пока еще],что именно она вернется к своей [как бы не утверждали обратное нынешние "правители"}любящей России!
Сергей Дмитриев 7 августа 2014, 10:00
Свет Божий проникает и туда,где на первый взгляд и нет никакого света. Творчество Гоголя и Достоевского и посвящено поиску Света в темных закоулках человеческой души. Гоголь помогает Воскресить наши души.
Валерий Ивкин 6 августа 2014, 23:00
Гоголь - символ единства Руси: Малой и Великой. И никакие майдауны, порошенки, укронацисты не способны со своими микроидейками погубить этот символ. Величие Гоголя еще послужит объединению разорванного врагами Христа народа.
Вера 6 августа 2014, 14:00
Как всегда, благодатный материал для личного совершенствования и для духовно-нравственного воспитания учеников на уроках литературы. Спасибо за неизменную глубину мысли.
Здесь Вы можете оставить свой комментарий к данной статье. Все комментарии будут прочитаны редакцией портала Православие.Ru.
Войдите через FaceBook ВКонтакте Яндекс Mail.Ru Google или введите свои данные:
Ваше имя:
Ваш email:
Введите число, напечатанное на картинке