Почему подростки покидают Церковь?

Монологи ушедших и вернувшихся

    

Трудная дорога домой
Таисия Ермакова о своем опыте ухода и возвращения в храм.

…В 15-16 лет наступил переломный момент. Я не назову его кризисом веры, потому что не усомнилась в Боге, но в храм стала ходить все реже и реже. Просто мне захотелось узнать больше: быть как все. Как магнитом меня потянуло в шумные компании, в бесконечные флирты, алкоголь, сигареты… И не знаю, вернулась бы я в Церковь, если б не мама…

Когда мне было лет шесть, моя мама нашла утешение в православной вере и повела за собой нас, своих (на тот момент троих) детей. Помню, мне было интересно в храме: много народу с детишками, красиво поют, батюшка ласковый. В общем, в том возрасте храм быстро стал родным. Конечно, длинные службы утомляли, конечно, хотелось посидеть или пошуметь, но Причастие — кульминация богослужения, что понимали даже мы, дети — было долгожданным и радостным.

Помню, какой волнительной стала для меня первая исповедь: в шесть лет я заявила, что хочу исповедаться, как и все дети в этом возрасте, считая себя взрослой. Перечисляла свои детские грехи и обмирала: вдруг я совсем плохая, вдруг Господь не примет мою исповедь?.. Батюшка отнёсся ко всем моим словам очень серьезно и отпустил грехи. Момент лёгкости от первой исповеди незабываем: из-под епитрахили просто вылетаешь, как на крыльях!

Но первые яркие впечатления быстро сменились рутиной, привычкой. С каждым годом взросления появлялось всё больше лени, раздражения по отношению к храму. И это ещё были только «первые ласточки»…

Наша мама всегда была довольно мягким человеком, и в храм по воскресениям она поднимала нас ласково — без упреков, нотаций и уж тем более без крика, но, тем не менее, настойчиво. И я до сих пор считаю, что это очень важно для матери — быть спокойной, но настойчивой. Мы же были как маленькие упрямые барашки!

Лет этак до пятнадцати Причастие и Исповедь были частью моей жизни. Это сложно объяснить словами, но почему-то мне это просто было нужно и все. Просто ты тянешься к этому как к жизненной необходимости, тянешься сквозь детскую вредность и бунт… Но в 15-16 лет наступил переломный момент. Я не назову его кризисом веры, потому что не усомнилась в Боге, как, к сожалению, бывает. Просто мне захотелось узнать больше…

Первая подростковая любовь, шумные компании, запретные поцелуи, алкоголь и сигареты — всё это просто тянет к себе магнитом! Погружаясь в это, ты постепенно отходишь от храма. Сначала ходишь через раз, потом — через два и так далее.

В свои 16 я мучилась от желания быть как все, зная, что многое из того, что принято «у всех», Богом совсем не заповедано. Металась, исповедалась в самом страшном и… снова уходила грешить. Я искала себя в бесконечном флирте с молодыми людьми, один сменял другого… Из раза в раз повторялась одна и та же картина: нагуляешься, дойдёшь до какой-то грани, когда душу совсем уж нестерпимо терзает грех, и бежишь в храм.

А мама? Маме я врала, но, конечно, она о чём-то догадывалась. Её мудрость была в том, что она старалась мне доверять — и я бесконечно благодарна ей за это. Мама окружала нас, своих детей, любовью и молитвой. А что еще можно поделать? Ни для кого не открою Америку, если скажу, что крики, понукания, подзатыльники и упрёки вызывают только протест и обиду. А от мамы исходила безусловная, неизменная любовь ко мне. И, конечно, её пример. Ещё маленькой я запомнила выражение её лица, когда она стояла на службе: покаянное, благодатное и умиротворенное. Это всегда производило на меня сильное впечатление. Поэтому пример и любовь — главные причины, по которым я всё-таки в какой-то момент выкарабкалась.

Духовник в мои редкие исповеди у него иногда строго выговаривал, но всегда был бесконечно терпелив к моим выходкам. Только глаза становились очень грустные… Он старался приобщить меня к жизни православной молодёжи, предлагал сходить на православные семинары, жалел меня, когда я рыдала. И всегда принимал назад. Снова и снова я думаю сейчас: а как ещё можно было со мной поступить тогда? Тянуть в храм силой? Запереть дома? Везде таскать с собой, чтоб оградить от дурного?

Молодежные семинары не помогали: они казались скучными, казалось, что молодые люди там слишком правильные, я им не ровня. Порой чудилось, что они поглядывают на меня свысока. Скоро мне стало казаться, что ничего нового и на исповеди я уже не услышу: батюшка увещевал меня словами из Евангелия, которые я и так знала с детства, а я ждала слов, лично обращенных ко мне. Сейчас я понимаю, что ничего нового не нужно: Господь все сказал в Евангелии, нужно просто верить.

Все эти сомнения не отменяли того факта, что после исповеди мне становилось легче. Я не раз давала себе обещания: всё, не вернусь к прежнему! Но возвращалась.

Просто подростку почему-то нужно настрадаться, повариться в этой каше из страстей и грехов! Мне даже думается, что эти страдания подростку нравятся — такой шквал эмоций, буря новых впечатлений, всё так интересно и захватывающе. Но… до определенного момента. Какой-то частью себя подростки понимают, что надо прислушаться к словам Евангелия, к советам взрослых, но отвергают и то, и другое, потому что им надо самим пройти своим путем, путем проб и ошибок, и самим сделать выбор — куда идти дальше.

В 18 лет я встретила своего мужа, мы расписались спустя 3 месяца после знакомства. И в течение первого года нашей совместной жизни наступил момент истины. Если раньше я легко меняла молодых людей, то теперь встал вопрос о сохранении семьи. В семье, как известно, нужно жить не для себя, что мне, эгоистке, было бесконечно сложно! Мы часто ссорились, и мало-помалу я истощила все свои духовные запасы. Встал выбор: либо снова уплыть в грехи с новой пассией, либо держаться за горячо любимого, но такого «вредного» мужа. А без помощи Божией держаться было невозможно. К тому же сыграл роль мамин пример: я видела ее самоотдачу в семейной жизни, и мне все больше хотелось быть по-настоящему любящей, верной и заботливой, как она. И опять же: это невозможно без Бога!

Думаете, это легко: преодолеть себя, прийти в храм спустя продолжительное время, исповедаться за всё прошедшее, смиренно попросить совета и молитв? Очень непросто. Но как только ты сам принимаешь это решение, решение вернуться, Господь раскрывает объятия. Это действительно так. Подросток ушёл, но вернулся, побитый, зато живой!

Сейчас я уже сама мама, моему малышу 2 месяца. При каждой возможности я несу его в храм причащать и сама причащаюсь. Мне немного страшно, я волнуюсь за его будущее, за обстановку в обществе к моменту, когда он подрастет. Но я верю, что любовью, молитвой и Причастием Святых Тайн мой малыш с раннего детства встанет на верный путь, а если собьется с него когда-нибудь, то так же, как и его мама, найдёт свою дорогу Домой.

Дети — наши «зеркала»
Ирина Копчинская, мама Таисии, о родительском смирении и праве детей на ошибки

…Вот и встает вопрос, как мы живем с нашими детьми: общей, глубокой и насыщенной жизнью в Боге или трепыхаемся в разрушительной суете и бесплодных эгоистических переживаниях?.. В чем же мой материнский труд, помимо всего уже сделанного в меру моих сил? Думаю — в сохранении любви, доверия и дружбы с вырастающими, пытающимися стать самостоятельными детьми…

Слушая свою взрослую дочь, узнаю неизвестные мне события из ее юношеской жизни. И думаю: как таинственно действует Промысл Божий в нашей жизни. Когда родитель видит свое новорожденное дитя, мне кажется, в его сердце не может не отпечататься тот незамутненный образ Божий, который так и остается в сердечной памяти на всю жизнь. И когда грех начинает искажать этот образ, именно родительское сердце болезнует и печалится.

Но не надо забывать, что родительские страдания — зеркальное отражение той боли, которую родители причиняют детскому сердцу своими грехами и страстями. Все, что мы делаем, мы видим в наших детях — в наших «зеркалах». И это не только справедливо, но и милосердно. Это наш шанс к покаянию, это очистительная боль. Если бы я сразу понимала это, то я бы так не бунтовала в то время, когда мои подростки начинали совершать свои ошибки. Сейчас думаю, сколько лишних бурных движений души вылилось на моих детей. Сколько всего я не успела, не разглядела, не сумела. Да, наверное, и не могла, слепая, неумелая… Вот Господь милостиво через моих детей открывал мне глаза, смирял и умудрял меня.

Труднее всего было с сыном. Случалось, когда я в бессилии кричала и раздражалась на него, батюшка говорил мне на исповеди: «Ты учишь сына нарушать Евангелие». Это было неожиданно —я же права, он делает или не делает то-то и то-то! Но разве криком и пеной у рта кого-то убедишь?

Когда я пришла в Церковь со своей сложной, грешной, израненной судьбой, мне хотелось просто никогда больше не выходить из храма. Но и церковное становление дорогого стоило. Вход в грех —копейка, выход — рубль. Но меня никто не заставлял, это был мой выбор и, конечно, Божья милость. И если бы не так, мне было бы не выдержать борьбы. И если подросток добровольно не выберет для себя Церковь, ему не устоять.

Вот и встает вопрос, как мы живем с нашими детьми: общей, глубокой и насыщенной жизнью в Боге или трепыхаемся в разрушительной суете и бесплодных эгоистических переживаниях? Могу ли я во всей полноте знать, до какой степени мои грехи и ошибки отразились на душах моих детей? Значит, я должна доверить Господу и мое, и их спасение и исправление. В чем же мой материнский труд, помимо всего уже сделанного в меру моих сил? Думаю — в сохранении любви, доверия и дружбы с вырастающими, пытающимися стать самостоятельными детьми.

И еще я спрашиваю себя: а хотела бы я, чтобы в моей жизни не было моих ошибок, трудностей, переживаний, даже несчастий? Конечно, есть то, чего я никогда бы не хотела совершить, но без испытаний не было бы и меня, не было бы моего пути, моего познания. И моя мама не могла меня защитить от ошибок, которые причиняли ей огромную боль.

Вот еще слова священника на исповеди: «Когда дети нас не слушаются, надо благодарить Бога. Как нас смирять? Самый короткий путь — через наших детей».

Мы хотим счастья и добра нашим детям. Дорогие родители, давайте внимательно посмотрим, может, Господь тоже хочет этого нашим «неслухам», может, просто это мы сами те «неслухи», которым надо что-то пронзительно важное услышать? Может, Бог не Прошка, видит немножко…

Не как у людей
Ирина Кислина об отсутствии гарантий и пользе строгости к себе

У меня всё не как у людей. Пришла я в Церковь в то время, когда многие подростки, воспитанные с детства в церковных семьях, из нее уходят. У меня не было никаких строгих правил, меня никто не заставлял строго поститься и носить только платочки и юбки в пол. С самого начала все эти страшилки 90-х годов вроде протоколов сионских мудрецов я считала чем-то маргинальным и не относящимся к Церкви.

Однако как пришла в Церковь в 15 лет, с той же легкостью в 17 лет я ушла оттуда в «свободное» плавание под названием «Бог в душе». Ушла для того, чтобы вернуться через несколько лет. Но за эти несколько лет натворить я успела очень много ненужного. Нужного тоже успела, конечно.

Оглядываюсь назад и не понимаю: в чем, собственно, была проблема? Кажется, всё было так, как правильно. В Церковь я пришла, перейдя из обычной школы в православный лицей. Перешла я туда из протеста против своей обычной школы, в лицее преподавала моя активно воцерковлявшаяся в то время тётя. А родительская семья была совершенно светской: мама скорее принадлежит к тем самым 80%, которые веруют, но ничего не соблюдают, а папа и вовсе атеист, только в последнее время ставший верить во что-то «большее», вроде «Битвы экстрасенсов» по телевизору, но 15 лет назад эти слабости ему были чужды.

За переходом в лицей последовало и начало церковной жизни. Нас никто этого делать не заставлял, большинство детей были из таких же семей, что и моя, но было интересно. Нам очень повезло с храмом, который считался «лицейским», и его настоятелем. Батюшка обладал способностью к самому главному — он нас очень любил. Больше я ничего не помню из того времени — никакой особой приходской жизни не было. По крайней мере, я в ней никак не участвовала и даже ее не замечала, если она и была. Просто приходила на службу и грелась в этой любви. Исповеди были разговорами, целование креста после службы всегда сопровождалось батюшкиным «хождением в народ» и большой радостью этого самого народа, что священник с крестом не стоит на одном месте, а идёт навстречу. О водосвятных молебнах и вовсе молчу: тут был неподдельный детский восторг и обливание водой. И откуда столько любви было у человека?! Столько, что хватало всему приходу…

Однако школа закончилась, с ней прервалась и моя церковная жизнь. Университетская реальность оказалась захватывающей. А вместе с ней и первая любовь с ее соблазнами. Влюбилась я, как водится, в 17 лет, впервые и навсегда. Так с совестью и договорилась: ну ведь всё равно будем всегда вместе, поженимся, ну зачем тогда ждать? Мы и правда подали заявление в ЗАГС, но тут вмешались мои родственницы и отговорили меня от этого шага. Я продолжала ходить в храм два раза в год — на Рождество и Пасху. Не причащалась уже, конечно. Просто ходила. Не всегда в «свой», но чаще всего туда — там и одноклассники собирались, и другие выпускники школы. Тоже в большинстве своем два раза в год.

Жизнь шла своим чередом, первая любовь, конечно, осталась только первой и вполне себе временной — через три года мы расстались. И вот тогда я пустилась «во все тяжкие». Влюбилась в махрового атеиста, который на первом же свидании спросил меня, зачем я ношу крестик. Я не нашлась, что ответить. Зачем? В моей жизни было всё, кроме Бога. Крестик я тогда сняла.

Правда, привычка ходить на рождественские и пасхальные службы у меня оставалась. В одну пасхальную ночь я и поняла,что всё, больше дороги назад нет: для меня всё тут, в храме, чужое. Я несколько раз за службу выбегала на бульвар послушать музыку в плеере и все ждала окончания службы, чтобы поболтать с ребятами. Не помню, кстати, болтали ли мы тогда. Помню только, что батюшка меня не узнал, когда я подошла ко кресту. Странно и холодно всё было.

Летом после этой Пасхи мы расстались с атеистом. Расставались очень тяжело, с моими истериками, бессонными ночами, кучей алкоголя. У меня начался один скоротечный роман, а после его окончания стало совершенно непонятно, как жить.

Всё было очень глупо. На Рождество я снова пошла в храм. Только чуть-чуть подготовилась. Ну как? Подобрала наряд и попыталась настроиться на службу. Получилось. С того, уже далекого сейчас Рождества, можно начинать отсчитывать мое возвращение. Оно тоже не было гладким, опять были перерывы, опять были блуждания, но насовсем я больше не отрывалась.

Чего же не хватило в те школьные годы, чтобы так не блуждать? Ведь обычно говорят о том, что детей и подростков от Церкви отгоняет взрослая строгость и непомерные требования. У меня всего этого не было. А уход всё равно был. Глупый очень. У меня есть только один ответ, и он нелестный для меня. Скорее всего, я просто играла в Церковь и церковную жизнь как таковую. Искренне играла, но именно играла. Не было внутренней работы над собой, всё было внешним.

Но любовь всё побеждает. Та батюшкина любовь, с которой он всегда ко мне относился, победила внешнее. Вернулась-то я, будем честными, все за той же любовью. Туда, где было тепло. А дальнейшие поиски — это уже совсем другой разговор.

История не терпит сослагательного наклонения. Но меня в последнее время не оставляет вопрос: а не было бы лучше, если бы у нас были тогда построже правила? Если б к нам относились не как к младенцам, требуя только причастия на голодный желудок, а предъявляли бы более серьезные требования и ставили бы более серьезные задачи? Я сейчас уже сама мама и стараюсь думать о христианском воспитании детей. Конечно, молочные продукты для роста необходимы. Но настолько ли необходимы сладости? Может быть, надо было ограничивать в развлечениях? Или, например, вряд ли подростковому организму могло принести непоправимый вред воздержание от всего скоромного в первую седмицу Великого поста. Да и на Страстной.

Возможно, тогда было бы больше протеста, но через этот протест не могло бы произойти, получиться ещё чего-то иного? Может быть, осознанность проснулась бы? Может быть, опыт аскезы дал бы что-то нужное? Вот с одеждой была некая строгость. У нас было подобие школьной формы — девушки должны были ходить в юбках. Не обязательно длинных, но точно не мини. Это правило вызывало некоторый протест, но и научило все же одеваться в подходящую одежду.

Могла ли строгость в другом быть полезной? Лично мне кажется, да. Опыт поста, который я получила не так давно, мне многое дал. Опыт ежедневной молитвы, которая происходит не только тогда, когда тебе вздумается, а когда надо, тоже даёт многое. Это все делает человека чуть более ответственным, чуть более зрелым и чуть более сознательным.

Но этого уже не узнать, конечно. Нет у истории сослагательного наклонения, нельзя вернуться и что-то изменить. Можно только жить, держась за Господа и не убегая в дальние дали, даже когда очень не хочется и ничего толком не понимаешь. И стараться воспитывать своих детей. Но и тут надо осознавать, что никаких гарантий нет. Есть ли вообще правильная система воспитания? Я сомневаюсь. У каждого из нас свой опыт и свой путь к Богу. И у наших детей он тоже свой, личный. И ошибки им предстоит делать свои…

Источник: Православное образование

18 июня 2016 г.

Православие.Ru рассчитывает на Вашу помощь!
Храм Новомученников Церкви Русской. Внести лепту
Комментарии
Олег Шевченко12 сентября 2016, 12:15
Понятно и доходчиво!Спасибо!
Олег Шевченко11 сентября 2016, 14:27
Очень нужная и своевременная статья обязательно размещу её в групаах,чтоб другие подростки увидели и поняли:Кому Церковь не Мать-тому Бог не Отец!Спасибо, на фоне обострившейся борьбы за наших детей(снова запущена страница вконтакте "Дети 404") и Ювенального лобби-эти откровения подростков могут кого-то спасти от Садома!
Елена Бондаренко-Козицкая 3 сентября 2016, 09:38
Слава Богу за Все. Большое спасибо что существует Ваш сайт,очень много узнаю. И еще,в наше время очень сложно воспитывать детей -подростков в вере. Мне кажется что детям - подросткам нужно научиться верить в себя.Я воспитываю сына ему 15 и поверьте очень тяжело.Но благодаря молитве и вере все будет хорошо я не отчаивайтесь. Да хранит вас всех Господь.
Сергей 2 сентября 2016, 05:43
Я священник и отец двоих взрослых детей (дочь 25 лет и сын 18)
Прежде чем стать священником пришлось пройти непростой путь, очень похожий на описанный выше.
Сейчас мой сын идет этим путем...
Да и у дочери не совсем все в порядке (5 лет в браке, а деток нет)...
Скажу вам честно я плакал...
В одном авторы правы: любовь способна достать с самого дна.
Прежде всего конечно родительская. Любовь и вера в то, что в душе ребенка всегда, пусть где-то глубоко, но есть доброе начало.
Как священник конечно стараюсь явить прихожанам любовь Христову.
Никогда бы не подумал, что хождение с крестом в народ может так повлиять на кого-то (сам это практикую...).
Олег Вячеславович 1 сентября 2016, 12:00
Дело в том, что в Церковь, в храм, мы идем чаще всего за утешением в скорбях. Скорбим же чаще всего от неисполнения своих желаний. Желаний , самых разных, самых ничтожных. И чаще всего мы не знаем о страстях своих. Кажется вот иду помолюсь Богу покаюсь, причащусь и все наладится. Появится здоровье, успех, тихая спокойная жизнь и прочие земные блага. Это, как сделка с Богом. Но так не бывает!!!! Христианин должен знать, что вся его жизнь это борьба! Блаженства на земле не будет. Будут терзания, боль, мучения, неверие, сомнения, слезы. Господь будет утешать, давать покой, но потом снова и снова борьба с сами собой. " Претерпевший же до конца спасется..." (Мф. 10:19-22)
Андрей19 июня 2016, 10:26
Из этой статьи напрашивается такой вывод: повзрослевшие дети оказываются неготовыми к началу нового этапа духовной брани. Так кто виноват и что делать?
Здесь вы можете оставить к данной статье свой комментарий, не превышающий 700 символов. Все комментарии будут прочитаны редакцией портала Православие.Ru.
Войдите через FaceBook ВКонтакте Яндекс Mail.Ru Google или введите свои данные:
Ваше имя:
Ваш email:
Введите число, напечатанное на картинке

Осталось символов: 700

Подпишитесь на рассылку Православие.Ru

Рассылка выходит два раза в неделю:

  • В воскресенье — православный календарь на предстоящую неделю.
  • Новые книги издательства Сретенского монастыря.
  • Специальная рассылка к большим праздникам.
×