Взаимоотношения Руси и Византии были сложными, но приемственность традиций неоспорима. Пути русского самосознания и становления проходили по различным крайностям и отрицаниям, но во всех последовательно сменяющих друг друга этапах прослеживается, тем не менее, определенная закономерность.

Традиционное представление о полной изоляции и закрытости Древней Руси следует безвозвратно отбросить. Древняя Русь никогда не была полностью отрезана от Запада. И связь с Западом утверждалась не только в сферах экономики и политики, но также и в сфере духовной, даже в области религиозной культуры. Пусть Византийское влияние оказалось главным и решающим: но оно, без сомнения, было не единственным. Во всяком случае, приобщение к Византийской культуре никак не могло замыкать или изолировать Древнюю Русь от "великих семейств рода человеческого", как это казалось Чаадаеву.  Но все же трудно будет не заметить ослабление византийского влияния в шестнадцатом веке, выразившемся в кризисе русского византинизма. И этот кризис был, прежде всего, подлинным кризисом Византийской культуры в русском духе. В самый решительный момент русского национально-исторического самоопределения византийские традиции прервались. И в этом отречении от греков завязка и есть все существо Московского кризиса культуры. Следовательно, никак нельзя строить и толковать русскую историю, как некий обособленный и замкнутый исторический процесс. Русская история вовсе не так уже была изолирована и разобщена, потому как историческая судьба исполняется в конкретных событиях и решениях, в нерешимости или решимости пред конкретными жизненными задачами.

Но вместе с первым благовестом христианского колокола с ясной четкостью проявляется и «отрыв от классической культуры», культуры, выраженной в наследии всего Запада. «О том, что "отсутствие классического наследия" есть одна из главных черт между русской и "европейской" культурами, говорили ужу давно и говорили именно славянофилы, в частности Иван Киреевский».^[1] Поэтому здесь влияние христианства чувствуется значительно дальше и глубже самих религиозных тем, чувствуется в самой манере мысли. Вся жизнь того времени буквально наполнена церковно-религиозным содержанием, и в том была ее красота, чистота и сила.

Татарское нашествие было народным бедствием и государственной катастрофой. «Погибель земли русской», по выражению современника,  "наваждение" поган. Однако в истории русской культуры татарское иго не стало разделом эпох. Не наблюдаем мы ни хоть временного перерыва, ни перелома творческих настроений и стремлений. Это было именно разрастанием уже ранее образовавшихся и сложившихся очагов, а не тем «переносом просвещения» с культурного Киевского юга на полудикий Северо-восток, о котором так давно любят говорить многие историки. И уж тем более в истории русской культуры и письменности XII век не был временем упадка или оскудения, это был век первых идейно-культурных начинаний. Уже чувствуются новые связи со славянским югом, с Далматинским побережьем, а в XIV веке эти связи еще более усиливаются и умножаются. Можно смело говорить о новом приливе южнославянского влияния на судьбы Руси. Это было не столько отражением, сколько прямым продолжением того нового культурного возрождения, охватившего Византию, которое удачно называют «Возрождением Палеологов». В том же XIV веке русские связи с Константинополем и с Афоном вновь крепнут и оживляются. Снова образуются и оживают здесь русские поселения.

Таким образом, в XIV и отчасти еще в XV веке русская культура переживает новый приступ византийских воздействий. Но это был канун кризиса и разрыва. Правда, кризис назревал, и разрыв подготовлялся не в одном культурном самосознании. Прежде всего, это был национально-государственный кризис, связанный с государственным ростом Москвы, с пробуждением национального политического самосознания, с потребностью в церковно-политической независимости от Константинополя. В XIV веке с перерывами, но все время с большой остротой и напряженностью, на эти темы идет спор между Москвой и Царьградом. В итоге спор скорее обрывается, чем заканчивается. Повод к разрыву дает Флорентийский собор и поездка присланного из Греции митрополита Исидора, впоследствии кардинала, на этот "осмой неблагословенный собор". Греческое отступничество на соборе дало основание и повод провозгласить русскую церковную независимость. И это был церковно-политический акт. Но он имел и свои отражения и последствия и в культурном делании. И действительно были серьезные причины и поводы усомниться и обеспокоиться о греческой вере. Многим падение Константинополя показалось апокалипсическим знамением и свидетельством (и так его восприняли не только на Руси). Уже много позже Андрей Курбский писал: "яко разрешен бысть Сотона от темницы своей". И нужно представить себе, насколько и в XIV, и в XV веках религиозное сознание было встревожено и смущено эсхатологическим ожиданием и предчувствием вообще: "грядет нощь, жития нашего престаниe"... "Ce ныне уже прииде отступление",  –  скажет вскоре Иосиф Волоцкий. Именно в таких перспективах апокалипсического беспокойства вырисовываются первые очертания известной "теории Третьего Рима". Это была именно эсхатологическая теория, и у самого старца Филофея она строго выдержана в эсхатологических тонах и категориях. "Яко два Рима падоша, а третьей стоит, а четвертому не быти"... Схема взята привычная из византийской апокалиптики: смена царств или, вернее, образ странствующего Царства. В этой схеме два аспекта: минор и мажор, апокалиптика и хилиазм. В русском восприятии первичным и основным был именно апокалипсический минор. Образ Третьего Рима обозначается на фоне надвигающегося конца – "посем чаем царства, емуже несть конца". И Филофей напоминает апостольское предостережение: "приидетъ же день Господень, яко тать в нощи". Во всем чувствуется сокращение исторического времени, укороченность исторической перспективы. Если Москва есть Третий Рим, то и последний, – то есть наступила последняя эпоха, последнее земное "царство", конец приближается. И тогда превращается в своеобразную теорию официального хилиазма. Если забыть о Втором  Пришествии, тогда уже совсем иное означает утверждение,  что все православные царства сошлись и совместились в Москве, так что Московский Царь есть последний и единственный, а потому всемирный Царь. Во всяком случае, даже и в первоначальной схеме Третий Рим заменяет, а не продолжает Второй. Задача не в том, чтобы продолжить и сохранить непрерывность византийских традиций, но и  в том, чтобы заменить или как-то повторить  Византию. Надо построить новый Рим взамен прежнего, павшего и падшего, на убылом месте. И очень точно в этом смысле заметил Каптерев: «Московские цари хотели быть наследниками византийских императоров, не выступая из Москвы и не вступая в Константинополь».^[2] Так на Руси происходит сужение православного кругозора. И уже недалеко и до полного перерыва самой греческой традиции, до забвения греческой старины, т.е. самого отеческого прошлого. Уже серьезно возникает  опасность заслонить и подменить вселенское церковно-историческое предание преданием местным подобно католикам, и замкнуться в случайных пределах своей поместной национальной памяти. Владимир Соловьев удачно назвал это «протестантизмом местного предания».^[3]

На волне всех этих бурных событий постепенно и довольно быстро падает авторитет Византии. И решающим здесь было, скорее всего, именно национальное самоутверждение. А в тоже время уже активно развиваются и укрепляются связи с Западом. И для многих  в конце XV века Запад представляется уже более реальным и выгодным, чем разоренная и завоеванная Византия.

Дольше и глубже всех к тому времени с Западом был связан Новгород. А в четырнадцатом-пятнадцатом веках этот город стал религиозным и культурным центром всего русского северо-запада. Стремительно возвышавшаяся в то время Москва в культурном отношении зависела, прежде всего, от новгородских источников. Не случайно книги доставлялись в Москву именно из северной республики.^[4]

А в Новгороде в это время производилась по благословению Архиепископа Геннадия большая и очень важная богословская работа: составление первого полного славянского библейского свода. Библия изначально была переведена на славянский язык не как целая и единообразная книга – скорее как собрание богослужебных чтений, основанное на порядке и цикле литургического года. Да и этот впервые предпринятый перевод охватывал не весь Библейский текст. Реальным духовным вождем начатого предприятия по переводу был доминиканский монах по имени Вениамин. Согласно свидетельству летописца: «презвитер, паче же мних обители святаго Доминика, родом словенин, а верою латынянин». Мы мало знаем о нем. Но вряд ли доминиканский монах из Хорватии оказался в Новгороде случайно. Очевидно и то, что он привез с собой полный текст Библии. В Геннадиевском Библейском Своде чувствуется сильное влияние латинской Вульгаты. Характерно и даже удивляет то, что именно Вульгата, а не греческие рукописи, служила образцом для составителей. Один ученый, изучавший рукописную традицию славянской Библии (проф. И.Е. Евсеев) характеризует Геннадиевскую Библию как сдвиг славянской Библии с греческого русла в латинское. Не следует забывать, что первая печатная русская Библия –  "Острожская" (1580) основана именно на Геннадиевской Библии. Разумеется, текст был пересмотрен и сличен с печатной греческой Библией. Однако историческое значение Острожской Библии в том и состоит, что она основана на греческом тексте, но постоянное соскальзывание на латинский путь осталось непреодоленным до конца. Острожский текст с некоторыми изменениями был воспроизведен в "Елизаветинской Библии" 1751 года, и по сей день используется в Русской Православной Церкви.^[5]  В Архиепископском доме Геннадия вообще много переводят с латыни. К тому же времени относится переведенное с латыни "Слово кратко противу тех, иже в вещи священныя, подвижныя и неподвижныя, соборныя церкви вступаются" – слово в защиту церковных имуществ и полной независимости духовного чина, который имеет при том право действовать "помощию плечий мирских". Хорошо известно и многозначительное упоминание о "спанском короле", который, как рассказывал цесарский посол, с помощью государственного преследования "свою очистил землю" от еретиков.^[6] Итак, у нас есть все основания говорить о невидимом сближении с латинством в окружении Геннадия. В пятнадцатом-шестнадцатом веках западные мотивы проникают и в русскую иконопись: из Новгорода и Пскова они приходят в Москву, где в определенных кругах вызывают протест как "новшества" и "искажения": здесь лежит историческое значение известного "сомнения" дьяка И.М. Висковатого о новых иконах.^[7] Однако церковные авторитеты принимали эти новшества с восторгом, видя в них что-то древнее. Во всяком случае, западное влияние утвердилось даже в священном искусстве иконописания.^[8]

"Западное" в этом контексте, разумеется, означает "римское", "латинское". Символом этого движения на Запад стала "свадьба Царя в Ватикане". Часто кажется, что брак Ивана III с Софиею Палеолог означал новый подъем византийского влияния в Москве. А в действительности, напротив, это было началом русского западничества, ведь это был брак русского «Царя в Ватикане».^[9]  Никто не отрицает, что Зоя или София была византийской царевной, но ведь воспитана она была во Флорентийской Унии, по началам этого собора, и опекуном ее был кардинал Виссарион. И брак с Иваном был действительно венчан в Ватикане. Этот брак привел к активному сближению Московии с итальянской современностью, нежели к оживлению византийских преданий и воспоминаний. «Раздрал завесу между Европой и нами»,^[10] – говорит Карамзин. «Издыхающая Греция отказывает нам остатки своего древнего величия, Италия дает первые плоды рождающихся в ней художеств. Москва украшается великолепными зданиями».^[11] Иван III имел несомненный вкус и склонность к Италии. Не зря в это же время итальянские мастера обстраивают и перестраивают Кремль. Вполне естественно, что новые постройки проникнуты, как пишет Герберштейн, "итальянским духом" (more Italico). Достаточно известны имена Аристотеля Фиораванти, Аливеза, Петро Солари. Русские дипломаты в начале XVI века больше были заняты проектами о союзе с Солиманом, чем грезами об «отчине Константиновой» или крестовым походом на Царьград. Об этом напоминали скорее с Запада, где со всем вниманием учитывали силу Москвы в международном обороте. Поэтому есть все основания считать Ивана III западником и еще более таковым его сына Василия III, женатого вторым и спорным браком на Е. Глинской, воспитанной уже вполне по западному образцу. В таких действиях Ивана III многое заставляет вспоминать о Н. Макиавелли и тем более это можно повторить о Василии III. В его жестоком и властном единодержавии, на которое так роптали в боярских кругах, чувствуется скорее подражание современным итальянским князьям, нежели давним византийским василевсам.

Во все более нараставшем западном влиянии на Русь, еще показательней то, что Максим Грек, вызванный в Москву из Афонского монастыря для помощи в переводах, не нашел в Москве ни единого человека, знавшего по-гречески. Это кажется почти неправдоподобным, однако, в самом деле, Максим переводил с греческого на латинский, а уже с латинского толмачи переводили по-русски: "он сказывает по-латински, а мы сказываем по-русски писарем".^[12] Переводчиком стал посольский дьяк Дмитрий Герасимов, бывший ученик и помощник Вениамина. Разумеется, неверно было бы объяснять эти факты как проявление католических симпатий Новгорода или Москвы. Русские люди усваивали чуждые духовные ценности полубессознательно, с наивным убеждением, что смогут при этом остаться верными родной и привычной истине: по Карамзину «народ еще коснеет в невежестве, в грубости; но правительство уже действует по законам ума просвещенного».^[13]

В последующее время западные влияния ускоряются на Руси по наклонной плоскости. Даже Иван Грозный, с его продуманным религиозным мировоззрением, которое им было выстрадано, которое по своей сути явилось мрачным, тяжелым и надрывным – даже он оборачивался не только на старину.  Его всегда привлекали люди Западной веры, хотя бы он и обрушивался на них с неистовым обличением и прещениями: достаточно припомнить его известный спор с Рокитой, «министром збора братьев чешских». И не случайно именно при Грозном начинается этот массовый наплыв западных европейцев в Московскую землю. Не случайно современникам бросилась в глаза эта склонность Грозного  к  Западу и к западным людям. Так известный дьяк Иван Тимофеев со вздохом вспоминает: «увы, вся внутренняя его в руку варвар быша»^[14] –  варварами называет иноземцев. Но не только политически, но культурно Грозный был обращен именно к Западу. Даже исторической зависимости от греков он не признавал, да и не хотел признавать. «Наша вера христианская, а не греческая», –  ответил он А. Поссевину. Пройдет еще столетие и Никон уже скажет: «Я русский, но вера моя греческая»^[15], нанеся тем страшный удар по идее Москвы как Третьего Рима, Москва тогда станет Новым Иерусалимом.

Р.Ю. Виппер в своей известной книге о Грозном остроумно сравнивает время митрополита Макария с «католической Реформацией».^[16] А в самом Стоглаве видит некое подобие Тридентского собора. И в этом сопоставлении есть несомненная правда. В эпоху Грозного и митрополита Макария в Москве стремятся и стараются строить культуру, как систему. Это было в известной степени время собирания. Собирали старину, при том именно местную, русскую старину, к греческим образцам теперь уже заново не обращались. Здесь особо нужно сказать о Стоглавом Соборе. Это одна из самых сложных и трудных тем в истории древнерусского быта и права. Главная трудность здесь в том, что есть известное несоответствие и очевидная невязка между вопросами и ответами. Вопросы тут ставил царь, т.е. его тогдашние советники, Избранная Рада, и, в общем, такие вопросы имели скорее либеральный, во всяком случае, преобразовательный характер, потому как в них звучит очень много резких обличений. И вместе с тем здесь ясно прослеживается стремление к единообразию: "шатание", на которое так жаловался царь, означало именно пестрое разнообразие местных обычаев. Но вопрошавшие как-то не расценили до конца, кого они спрашивали, и кто должен будет отвечать им. Поэтому в ответах чувствуется именно это недовольство спрошенных, их упорное и прямое стояние в привычной для них старине. Да и вряд ли сам митрополит в сложившейся ситуации был расположен к действительным преобразованиям. Стоглав был задуман как реформационный собор, а осуществился как реакционный. Так "западная" психология духа странным образом соединялась в России с нетерпимостью к  Западу.

Уже скоро, в самый канун Великой Смуты, при царе Федоре, были сделаны решительные церковно-политические выводы из «теории Третьего Рима», которая в это время уже окончательно переродилась из апокалипсической догадки в правительственную идеологию. Тогда было установлено Московское Патриаршество в свидетельство подлинной независимости и преобладания в непоколебимой силе скорее Русского Царства, чем самой Русской Церкви. И это был акт, прежде всего политический, и он отозвался в самых глубинах народного духа. Это было уже последним, окончательным и решительным отречением от  Византии.

Код для блогов / сайтов <table id="art298" style="margin:20px;" border=0 cellspacing=0 cellpadding=0><tr><td style="font-family:Arial;font-size:13px;padding:30px 30px 20px 30px;border:1px solid #cccccc;background:#ffffff;"><a href="http://www.pravoslavie.ru" style="color:black;text-decoration:none;border:none;" target="_blank"><em style="display:block;color:#792e00;padding-bottom:2px;"></em><strong style="display:block;font-size:17px;text-transform:uppercase;text-decoration:underline;">Кризис русского византизма</strong><em style="display:block;padding:2px 0px 0px 0px;line-height:103%;font-size:15px;text-transform:none;"></em><span style="display:block;padding:5px 0px 10px 0px;">Взаимоотношения Руси и Византии были сложными, но приемственность традиций неоспорима. Пути русского самосознания и становления проходили по различным крайностям и отрицаниям, но во всех последовательно сменяющих друг друга этапах прослеживается, тем не менее, определенная закономерность.</a></span></td></tr></table> Посмотреть анонс

Разместить анонс Добавить ссылку

Печать RSS

Поиск по ответам на вопросы

За 10 лет работы рубрики «Вопросы священнику» мы накопили несколько тысяч ответов на интересующие Вас вопросы. Перед тем, как задать свой вопрос, посмотрите, не был ли он уже разобран на сайте.

версия для печати